Восточные поэты

Восточная
поэзия. Рудаки: газели и лирика

Абульхасан Рудаки (ум. в 941 г.) – родился неподалеку от Самарканда, значительную часть жизни провел в Бухаре и под конец жизни, попав в опалу, вернулся в родной кишлак. Из огромного поэтического наследия Рудаки сохранилось всего немногим более тысячи бейтов.
Рудаки писал в самых разнообразных жанрах, главное же место в его творчестве занимали касыды с лирическими вступлениями.
ГАЗЕЛИ И ЛИРИЧЕСКИЕ ФРАГМЕНТЫ
Твоей красою мир украшен; я понял наконец, Что кудри у тебя как мускус, как амбры образец! Клянусь твоим железным сердцем, которое могло б Изрезать надписями скалы, вонзаясь, как резец, Что я твоей не верю дружбе, не верю и любви: Никто не видел снисхожденья от каменных сердец! Творца о милости молю я, но есть ли польза в том? Что милость для тебя господня, что для тебя творец? О, если б Рудаки взяла ты, мой друг, себе в рабы, То стал бы ста владык счастливей невольник — твой певец! * * * Столепестковые цветы, и мирт зеленый, И амбра, и жасмин, и нежных яблонь кроны При виде идола от зависти поблекли… Признали все цари, мой друг, твои законы! «Та ночь, когда ты, сняв чадру, лицо являешь, Есть Ночь могущества», — так говорит влюбленный, Похож на яблочко, но с родинкою черной, Твой подбородочек, прелестно округленный. А если выйдешь днем без покрывала, — солнце За полог спрячется, скрывая лик смущенный. Все то, что мир творит, — подобье сна дурного, Однако мир не спит, он действует сурово. Там, где должно быть зло, свое он видит благо, Он радуется там, где боль всего живого. Так почему на мир взираешь ты спокойно? В деяньях мира нет покоя никакого. Лицо его светло, зато душа порочна, Хотя он и красив, плоха его основа. * * * Не для насилья и убийств мечи в руках блестят: Господь не забывает зла и воздает стократ. Не для насилья и убийств куется правый меч, Не ради уксуса лежит в давильне виноград. Убитого узрел Иса однажды на пути, И палец прикусил пророк, унынием объят. Сказал: «Кого же ты убил, когда ты сам убит? Настанет час, и твоего убийцу умертвят». Непрошеный, в чужую дверь ты пальцем не стучи, Не то услышишь: в дверь твою всем кулаком стучат. * * * Придя в трехдневный мир на краткое мгновенье, К нему не должен ты почувствовать влеченье. Пусть даже ты привык лежать на пышном ложе, Ты все равно в земле найдешь успокоенье. В могилу все равно сойдешь ты одиноко, Не будешь средь людей, в блестящем окруженье. В земле твои друзья — лишь муравьи да черви, Взгляни же наконец на вечное вращенье. Хоть каждый локон твой ценой дирхему равен, Хоть смоляным кудрям нельзя найти сравненье, Едва твой час пробьет — вокруг в сердцах горячих Немедленно к тебе наступит охлажденье. * * * По струнам Рудаки провел рукой, Запел он о подруге дорогой. Рубин вина — расплавленный рубин. Но и с губами схож рубин такой. Одна первооснова им дана: Тот затвердел, расплавился другой. Едва коснулся — руку обожгло, Едва пригубил — потерял покой. * * * Мне жизнь дала совет на мой вопрос в ответ,— Подумав, ты поймешь, что вся-то жизнь — совет: «Чужому счастью ты завидовать не смей, Не сам ли для других ты зависти предмет?» Еще сказала жизнь: «Ты сдерживай свой гнев. Кто развязал язык, тот связан цепью бед». * * * Девичья красота и музыка с вином Низвергнут ангела, смутив его грехом. Взгляну я на нее — нарциссы, не трава, От взгляда моего вдруг вырастут кругом! От самого себя готов отречься тот, Кто силою любви к возлюбленной влеком. В своем глазу и днем не видишь ты бревна, А ночью ты сучок узрел в глазу чужом. * * * О, горе мне! Судьбины я не знавал страшней: Быть мужем злой супруги, меняющей мужей. Ей не внушу я страха, приди я к ней со львом; А я боюсь и мухи, что села рядом с ней. Хотя она со мною сварлива и груба, Надеюсь, не умру я, спасу остаток дней. * * * Самум разлуки налетел — и нет тебя со мной! С корнями вырвал жизнь мою он из земли родной. Твой локон — смертоносный лук, твои ресницы — стрелы. Моя любовь! Как без тебя свершу я путь земной! И кто дерзнет тебя спросить: «Что поцелуй твой стоит?» — Ста жизней мало за него, так как же быть с одной? Ты солнцем гордой красоты мой разум ослепила. Ты сердце опалила мне усладою хмельной. * * * Будь весел с черноокою вдвоем, Затем что сходен мир с летучим сном. Ты будущее радостно встречай, Печалиться не стоит о былом. Я и подруга нежная моя, Я и она — для счастья мы живем. Как счастлив тот, кто брал и кто давал, Несчастен равнодушный скопидом. Сей мир, увы, лишь вымысел и дым, Так будь что будет, насладись вином! Царь, месяц михр пришел, будь веселей,— Ведь это праздник шахов и царей! Прошла пора шатров, садов и рощ — В меха закутаемся потеплей! Нет больше лилий — зеленеет мирт, Был красен аргаван — вино красней! Прекрасно счастье новое твое, Владыка, нового вина отпей! * * * Ушли великие, ушли навек отселе, Ушли туда, где нет ни стонов, ни веселий. Сошли под землю те, кто воздвигал чертоги, И вот изо всего, чем на земле владели, Из сотен тысяч благ и прелестей желанных Лишь саван унесли, придя к конечной цели. А блага в чем? Лишь в том, что на себе носили, И в том, что дали нам, и в том, что сами съели. * * * Благородство твое обнаружит вино: Тех, кто куплен за злато, чье имя темно, От людей благородных оно отличит, Много ценных достоинств напитку дано. Пить вино хорошо в день любой, но когда Слышишь запах жасмина — вкуснее оно! Если выпьешь — строптивых коней укротишь, Все твердыни возьмешь, как мечтал ты давно! От вина станет щедрым презренный скупец: Будет черствое сердце вином зажжено. * * * Доколе жить ты будешь, сердце, своей любовью и собой? Зачем холодное железо ковать упорною рукой? Зерну мое подобно сердце, а ты в любви горе подобна. Зачем одно зерно громадной перетираешь ты горой? Взгляни на Рудаки, прошу я, когда увидеть хочешь тело, Что движется, живет и дышит, хотя разлучено с душой. * * * О трех рубашках, красавица, читал я в притче седой. Все три носил Иосиф, прославленный красотой. Одну окровавила хитрость, обман разорвал другую, От благоухания третьей прозрел Иаков слепой. Лицо мое первой подобно, подобно второй мое сердце; О, если бы третью найти мне начертано было судьбой! * * * Как долго ни живи, но, право слово, Помимо смерти, нет конца иного. Кончается петлей веревка жизни,— Увы, таков удел всего земного. Живи спокойно, в роскоши, в богатстве, Иль в тяготах твой век пройдет сурово, Владей землей от Рея до Тараза, Иль малой долей уголка глухого,— Все бытие твое лишь сон мгновенный, А сон пройдет, не повторится снова. В день смерти будет все тебе едино, Не отличишь дурного от благого. Пусть нега — лишь красавиц юных свойство, У неги ты, и только ты, — основа! * * * Хозяин мерзок: берегись его еды хваленой, В рот и крупицы не бери от пищи несоленой. Не трогай ты его кебаб, он пропитался ядом, Ты губы не мочи в воде, отравой напоенной. Уйди с пылающей душой и пересохшим горлом, Особенно теперь, когда опасен сад зеленый. С ветвей стекает камфара, цветы напоминая, Подобный ртути, каплет сок из дыни благовонной. * * * Мне возлюбленной коварство принесло одно мученье Так из-за Лейли Меджнуна обуяло омраченье. Хмурюсь я, душа тоскует, но от лекарей слыхал я: Лепестки сладчайшей розы принесут мне облегченье. Да, уста твои как роза, чья улыбка опьяняет, У тебя как змеи кудри, их таинственно свеченье. Очи у тебя подобны колдунам из Вавилона, Чудеса Мусы ты в каждом нам являешь изреченье. * * * Для радостей низменных тела я дух оскорбить бы не мог, Позорно быть гуртоправом тому, кто саном высок. В иссохшем ручье Эллады не станет искать воды Тот, кто носителем правды явился в мир как пророк. Мой стих — Иосиф Прекрасный, я пленник его красоты. Мой стих — соловьиная песня, к нему приковал меня рок. Немало вельмож я видел и не в одном распознал Притворную добродетель и затаенный порок. Одно таил я желанье: явиться примером для них. И вот… разочарованье послал мне в награду бог. * * * Налей вина мне, отрок стройный, багряного, как темный лал, Искристого, как засверкавший под солнечным лучом кинжал. Оно хмельно так, что бессонный, испив, отрадный сон узнал, Так чисто, что его бы всякий водою розовой назвал. Вино — как слезы тучки летней, а тучка — полный твой фиал, Испей — и разом возликуешь, все обретешь, чего желал. Где нет вина — сердца разбиты, для них бальзам — вина кристалл. Глотни мертвец его хоть каплю, он из могилы бы восстал. И пребывать вино достойно в когтях орла, превыше скал, Тогда — прославим справедливость! — его бы низкий не достал. * * * Ветер, вея от Мульяна, к нам доходит. Чары яр моей желанной к нам доходят… Что нам брод Аму шершавый? Нам такой, Как дорожка златотканая, подходит. Смело в воду! Белоснежным скакунам По колена пена пьяная доходит. Радуйся и возликуй, о Бухара: Шах к тебе, венчанная, приходит. Он как тополь! Ты как яблоневый сад! Тополь в сад благоухания приходит. Он как месяц! Ты как синий небосвод! Ясный месяц в небо раннее восходит. * * * Печальный друг, достойный уваженья, Ты, втайне льющий слезы униженья! Умершего не назову я имя: Боюсь, опять познаешь ты мученья. Ушел ушедший, и пришел пришедший, Кто был, тот был — к чему же огорченья? Ты хочешь сделать этот мир спокойным, А мир желает лишь круговращенья. Не злись: ведь мир твоей не внемлет злости. Не плачь: к слезам он полон отвращенья. Рыдай, пока не грянет суд вселенский, Но прошлому не будет возвращенья. Не мучайся по поводу любому — Ты худшие узнаешь злоключенья. К кому бы ты ни привязался сердцем, Умрут, наверно, все без исключенья. Нет облаков и нет затменья в мире, И не настал конец его свеченья. Мне подчинишься иль не подчинишься — Боюсь, мои отвергнешь возражения. Не победил ты в сердце рать страданий? Так пей вино: нет лучшего леченья! Кто благороден, тот найдет и в горе Источник стойкости и возвышенья. * * * Я всегда хочу дышать амброю твоих кудрей. Нежных губ твоих жасмин дай поцеловать скорей! Всем песчинкам поклонюсь, по которым ты прошла, Бью почтительно челом пыли под ногой твоей. Если перстня твоего на печати вижу след, Я целую то письмо: жизни мне оно милей! Если в день хотя бы раз не дотронусь до тебя, Пусть мне руку отсекут в самый горестный из дней! Люди просят, чтобы я звонкий стих сложил для них. Но могу я лишь тебя славить песнею моей! * * * Сегодня Бухара — Багдад: в ней столько смеха, ликований! Там, где эмир, там торжество, он гордо правит в Хорасане! Ты, кравчий, нам вино подай, ты, музыкант, ударь по струнам! Сегодня буду пить вино: настало время пирований! Есть райский сад, и есть вино, есть девушки — тюльпанов ярче, Лишь горя нет! А если есть — ищи его во вражьем стане! * * * Лицо твое светло, как день из мертвых воскресенья, А волосы черны, как ночь не знающих спасенья. Тобою предпочтен, я стал среди влюбленных первым, А ты красавиц всех стройней, а ты венец творенья. Кааба — гордость мусульман, а Нил — сынов Египта, А церкви — гордость христиан, есть разные ученья, А я горжусь блистаньем глаз под покрывалом черным: Увижу их — и для меня нет радостней мгновенья. * * * Зачем на друга обижаться? Пройдет обида вскоре. Жизнь такова: сегодня — радость, а завтра — боль и горе. Обида друга — не обида, не стыд, не оскорбленье; Когда тебя он приласкает, забудешь ты о ссоре. Ужель одно плохое дело сильнее ста хороших? Ужель из-за колючек розе прожить всю жизнь в позоре? Ужель искать любимых новых должны мы ежедневно? Друг сердится? Проси прощенья, нет смысла в этом споре! * * * В мире все идет, как должно, ты живешь среди отрад, Нет причин для огорченья, так чему же ты не рад? Отчего ты погрузился в думы долгие, в печаль? Ты судьбе своей доверься, для нее ты — милый брат. У судьбы — свои решенья, знает, что она творит; Ей внимая, ты не слушай, что вазиры говорят. Кто родил тебя, не сможет равного тебе родить; Колеса судьбы не бойся, ты рожден не для утрат. Пред тобою бог вовеки не закроет врат, пока Не откроет пред тобою сто иных, прекрасных врат! * * * Лишь ветерок из Бухары ко мне примчится снова, Жасмина запах оживет и мускуса ночного. Воскликнут жены и мужья: «То ветер из Хотана, Благоуханье он принес цветенья молодого!» Нет, из Хотана никогда такой не веет ветер, То от любимой ветерок, и нет милее зова! Во сне мы близки, будто мы в одно одеты платье, А наяву — ты далека, судьба моя сурова! Мы знаем: свет звезды Сухейль исходит из Йемена; Ищу тебя, звезда Сухейль, средь звездного покрова! О мой кумир, я от людей твое скрываю имя, Оно — не для толпы, оно — не для суда людского, Но стоит слово мне сказать — хочу иль не хочу я,— Заветным именем твоим становится то слово. * * * Только раз бывает праздник, раз в году его черед — Взор твой, пери, праздник вечный, вечный праздник в сердце льет. Раз в году блистают розы, расцветают раз в году, Для меня твой лик прекрасный вечно розами цветет. Только раз в году срываю я фиалки в цветнике, А твои лаская кудри, потерял фиалкам счет. Только раз в году нарциссы украшают грудь земли, А твоих очей нарциссы расцветают круглый год. Эти черные нарциссы, чуть проснулись — вновь цветут, А простой нарцисс, увянув, повой жизнью не блеснет. Кипарис — красавец гордый, вечно строен, вечно свеж, Но в сравнении с тобою он — горбун, кривой урод. Есть в одних садах тюльпаны, розы, лилии — в других, Ты — цветник, в котором блещут все цветы земных широт. Ярче розы твой румянец, шея — лилии белей, Зубы — жемчуг многоценный, два рубина — алый рот. Вот из жилы меднорудной вдруг расцвел тюльпан багряный, На багрянце тоном смуглым медный проступил налет. Вьется кругом безупречным мускус локонов твоих, В центре — киноварью губы, точно ярко-красный плод. Ты в движенье — перепелка, ты в покое — кипарис, Ты — луна, что затмевает всех красавиц хоровод. Но ты гурия в кольчуге, ты луна с колчаном стрел, Перепелка — с кубком хмельным, кипарис, что песнь поет. Не цепями приковала ты влюбленные сердца — Каждым словом ты умеешь в них метать огонь и лед… * * * Казалось, ночью на декабрь апрель обрушился с высот. Покрыл ковром цветочным дол и влажной пылью — небосвод. Омытые слезами туч, сады оделись в яркий шелк, И пряной амбры аромат весенний ветер нам несет. Под вечер заблистал в полях тюльпана пурпур огневой, В лазури скрытое творцом явил нам облаков полет. Цветок смеется мне вдали, — иль то зовет меня Лейли? Рыдая, облако пройдет, — Меджнун, быть может, слезы льет? И пахнет розами ручей, как будто милая моя Омыла розы щек своих в голубизне прозрачных вод. Ей стоит косу распустить — и сто сердец блаженство пьют, Но двести кровью изойдут, лишь гневный взор она метнет. Покуда розу от шипа глупец не в силах отличить, Пока безумец, точно мед, дурман болезнетворный пьет, Пусть будут розами шипы для всех поклонников твоих, И, как дурман, твои враги пусть отвергают сладкий мед… * * * Тебе, чьи кудри точно мускус, в рабы я небесами дан. Как твой благоуханный локон, изогнут мой согбенный стан. Доколе мне ходить согбенным, в разлуке мне страдать доколе? Как дни влачить в разлуке с другом, как жить под небом чуждых стран? Не оттого ли плачут кровью мои глаза в ночи бессонной? Не оттого ли кровь струится потоком из сердечных ран? Но вот заволновалась тучка, как бы Лейли, узрев Меджнуна; Как бы Узра перед Вамиком, расцвел пылающий тюльпан. И солончак благоухает, овеян севера дыханьем, И камень источает воду, весенним ароматом пьян. Венками из прозрачных перлов украсил ветви дождь весенний, Дыханье благовонной амбры восходит от лесных полян. И кажется, гранит покрылся зеленоблещущей лазурью И в небесах алмазной нитью проходит тучек караван… * * * Я потерял покой и сон — душа разлукою больна, Так не страдал еще никто во все века и времена. По вот свиданья час пришел, и вмиг развеялась печаль: Тому, кто встречи долго ждал, стократно сладостна она. Исполнен радости, я шел давно знакомою тропой, И был свободен мой язык, моя душа была ясна. Как с обнаженной грудью раб, я шел знакомою тропой, И вот навстречу мне она, как кипарис, тонка, стройна. И мне, ласкаясь, говорит: «Ты истомился без меня?» И мне, смущаясь, говорит: «Твоя душа любви верна?» И я в ответ: «О ты, чей лик затмил бы гурий красотой! О ты, кто розам красоты на посрамленье рождена! Мой целый мир — в одном кольце твоих агатовых кудрей, В човганы локонов твоих вся жизнь моя заключена. Я сна лишился от тоски по завиткам душистых кос, И от тоски по блеску глаз лишился я навеки сна. Цветет ли роза без воды? Взойдет ли нива без дождя? Бывает ли без солнца день, без ночи — полная луна?» Целую лалы уст ее — и точно сахар на губах, Вдыхаю гиацинты щек — и амброй грудь моя полна. Она то просит: дай рубин — и я рубин ей отдаю, То словно чашу поднесет — и я пьянею от вина… ……………………………………………………………………
© Copyright: восточные стихи поэзия востока

Кн1. Гл2. Поэты Востока

Глава 2
ПОЭТЫ ВОСТОКА
«Персы из всех своих поэтов за пять столетий
признали достойными только семерых: Саади,
Фирдоуси, Низами, Анвари, Руми, Хафиза и
Джами. А ведь и среди тех, кого они
забраковали, многие будут почище меня.»
И.В. Гете
16 портретов поэтов
Нувас Абу (762-815). Настоящее имя Хасан ибн Хани.
По присхождению перс. Писал придворные касыды, любовную
лирику, острые пародии, песни и сатиры. Жил в
Багдаде, вел беспутную жизнь. Начинал с придворных
хвалебных касыд. Потом перешел к богословским хадисам.
Последние годы свои стихи посвящал невольнице
Джанане – нежные любовные песни и признания. Параллельно
писал и богохульные стихи.
Рудаки (860-941). Абу Абдаллах Джафар.
Крупнейший таджикский и персидский поэт эпохи Саманидов.
Вошел в историю литературы под именем Адама поэтов Ирана
или Хорасанского соловья. По преданию слепой от рождения.
Получил хорошее образование, свыше 40 лет возглавлял
плеяду поэтов при дворе правителей Бухары.
В конце жизни попал в немилость. Умер в нищете.
Фирдоуси (940-1025). Абу-Аль-Касим.
Иранский и таджикский поэт, творец гениальной книги «Шах-наме»,
написанной двустишиями (бейтами) в количестве 60 тысяч
пар. Поэма посвящена султану Махмуду Газневидскому.
Стиль книги лаконичен с предельной экспрессией. «Шахнаме»
пронизывает идея добра и зла в описании героической хроники
событий своего времени. В 1934 году на могиле Фирдоуси возведен
мавзолей, посвященный тысячелетию со дня рождения поэта.
Унсури (961-1039).
Крупнейший представитель Газневидской профессиональной
поэтической школы. Эпический поэт, первый обладатель
титула «Царь поэтов», которым его нарек султан Махмуд Газневи.
Унсури –автор поэмы «Вамик и Азра» о любви во времена Алек-
сандра Македонского, книги стихов (Дивана) из 30
тысяч двустиший и многих других.
Ибн Сина (980-1037). Абу Али Хусейн ибн Абдаллах (Авиценна).
Ученый-энциклопедист средневековья, выдающийся врач, автор книг
«Канон врачебной науки», «Книги исцеления», «Книги знания» и др.,
поэтического дивана «Касыда о душе», ряда философских повестей,
выступал как теоретик литературы. Еще при жизни стал национальным
героем таджикского и персидского народов.
Хосров Насир (1004-1072).
Таджикский и персидский поэт, философ и религиозный деятель.
В основном писал философские трактаты, дидактические касыды
и поэмы о честности, дружбе, доброте и взаимопомощи. Много
путешествовал, на родине считался еретиком и был изгнан
из родного Балха. Большая заслуга Хосров в развитии
новых жанров – философских касыд.
Ансари (1006-1088). Абу Исмаил Абдаллах ибн Мохаммад Харави.
Персидский суфийский поэт. Автор «Мунаджит»– поэтических молитв
в форме ритмической прозы, перемеживающейся со стихами.
Другие произведения: «Друг послушников и солнце собраний»,
«Разряды суфиев», «Стоянки шевствующих» и др.
Переводил с арабского языка сочинения Сулами (умер в 1021 году).
Умер в Герате.
Рабиа ибн Кааб Каздари ( жила в 11 веке), прозванная
Зайн ал-араб (краса арабов).
Родилась и проживала в Балхе. Первая поэтесса, писавшая
стихи на фарси дари и арабском языках великолепные лирические
стихи, отличающиеся большой теплотой и искренностью. Она писала
о традициях, быте, сущности жизни и человеческих переживаниях
женщин востока. Ее творчество высоко ценил Рудаки. Трагическая
гибель Рабии связана с любовью к рабу брата, за что была сожжена
в бане близкими родственниками. Умирая, она написала кровью последние
стихи о любви своему возлюбленному. Эта трегедия была отражена
красивой легендой в поэмах Аттара (13 век) и Хидоята (19 век).
Анвари Охдаледдин Мохаммад обне Али (1126-1189)?
Один из известнейших поэтов второй половины 12 века.
Родился в семье известного поэта в Абивар (Хорасан),
получил хорошее образование, изучая математику, астрономию,
космогонию, астрологию, биологию, философию, религию, рисование,
литературу и др., писал великолепные касыды (оды), постепенно
внедряя новый метод мистической философии в поэтической
форме.Много лет находился при дворе шаха Санжара,
затем покинул его, посвятив себя творчеству свободного
художника. Пользовался заслуженной славой.Стихи Анвари насчитывают
14700 бейтов в форме касыд. Умер он в Балхе и похоронен по соседству
с султаном Ахмедом Хозруе.
Хакани (1126-1199). Полное имя персидского (азербайджанского)
поэта Афзалатдин Ибрагим ибн Али Хагани Ширвани.
Родился и первые годы жизни провел в предместьях города Ширван.
Много путешествовал, дважды совершил хадж в Мекку, после чего
во многом изменил и усовершенствовал уровень своего творчества,
стал философом, просветителем. Посетил города Багдад, Исфахан,
Дербент, Гяджи, Тебриз, Мекку, Медину, Тбилиси и другие.
В некоторых он жил и творил при дворах монархов.
Считался поэтом поэтов.
Низами Гянджеви (1141-1211). Абу Мухаммед Ильяс ибн Юсуф –
выдающийся азербайджанский поэт и мыслитель. Основное сочинение – «Пятерица»(«Хамсе») состоит из пяти поэм: «Сокровищница тайн»,
«Хосров и Ширин», «Лейли и Меджнун», «Семь красавиц» и «Искандер-наме».
Поэзия Низами отличается высоким художественным мастерством, оказала
огромное влияние на литературы Ближнего и Среднего Востока.
Руставели Шота (1172-1216).
Великий грузинский поэт, автор героической поэмы «Витязь
в тигровой шкуре», посвятивший ее правительнице того времени
царице Тамаре. Был одним из сановников при ее дворе.
Саади (1203-1292). Настоящее имя– Муслихаддин Абу Мухаммед
Абдаллах ибн Мушрифаддин.
Всемирно известный персидский лирик, автор знаменитых сочинений
«Гулистан» (Цветник) и «Бустан» (Плодовый сад), непревзойденный
мастер газелей. На могиле Саади в Ширазе сооружен мавзолей.
Руми (1207-1279).Полное имя– Мавляна Джалаледдин Мохаммед Балхи.
Величайший суфийский поэт, автор известного масневи
«Поэма о скрытом смысле», состоящая из пятидесяти тысяч прекрасных
музыкальных газелей, торжественных од, мудрых басен и притч.
Много лет жил в Турции в городе Рум. Основатель и руководитель
братства Мавляви.
Хафиз (1325 -1389). Шамседдин Мохаммед –
величайший персидский поэт-лирик, автор непревзойденных
газелей, касыд, рубаи и масневи, собранных в «Диване»,
являющихся образцом поэтического творчества средневекового
Востока и суфитской поэзии в частности.
Джами (1414-1492) Абдурахман Нураддин ибн Ахмад.
Крупнейший персидский поэт классического периода.
Родился в Хорасане, учился в Герате, Самарканде…
С юности посвятил себя мистическим исканиям, науке и поэзии.
Автор эпической «Семерицы» и многих других произведений
по философии в стихах и в прозе. Пользовался на Востоке
славой величайшего поэта и ученого своего времени.
Имел много учеников. Написал несколько трактатов о
музыке, рифме, арабской грамматике…
Поэзию Востока невозможно изложить в одном небольшом стихо-
творенье. Ее своим творчеством прославили кроме перечисленных поэ-
тов десятки великих и сотни талантливых, но недостаточно известных
авторов великолепных «газелей, касыд, рубаи и кыт… танки и хокку…»
Вот неполный список восточных поэтов, дошедший до нашего читателя:
Шахид Балхи, Кирмани, Худжанди, Фаррухи, Гургани, Ануширван, Ау-
хади, Бабур, Бедиль, Асади Туси, Ямин, Бейхаки, Абу Шукур Балхи, Мех-
сети Гянджеви, Зебунниса (Махфи), Самарканди, Санаи, Систани,
Физула, Джебраи, Казвини, Аттар, Амир Хосров, Закани, Абу-аль-Атта-
хия, Аль Мутанабби, аль-Маари, Видьяпати Тхакур, Аррани Аталлах,
Юсуф Баласагунский, Алишер Навои, Муиззи, Манучихри, Ибн Зайдун,
Хидоят Ибн аль-Араби, Султан Велед, Ахмед Факих, Юнус Эмре, Аштык-
паша, Деххани, Ахмеди, Шейхи, Тахире Куррат-Уль-Айти, Ахмед-паша,
Михри-хатун, Джафер Челеби, Зати, Яхья, Бакы, Рухи, Джаяси, Кабир,
Тхакур, Нефи, Сур Дас, Тулси Дас, Кутуб-шах, Шанкара, Мира Баи, Ван
Вэй, Бо Цзюйи, Ли Юй, Су Ши, Лу Ю, Ли Бо, Ду Фу, Хань Юй, Ямабе Ака-
хито, Яманоэ Окура, Отомо Якамоти, Тейку, Есимото, Оно Комати, Цу-
раюки, Нарихира, Сайге, Санетомо, Сетецу, Басе, Сикибу, Тосинари,
Соги, Сехаку, Соте и многих других… Вечная слава поэтам и преклоне-
ние перед великой миссией в мировой литературе поэзии Востока…

ДЖАМИ: восточный поэт, стихи

Абдуррахман Джами – крупный персидско-таджикский поэт классического периода, после которого началось раздельное развитие персидской и таджикской литератур.
ГАЗЕЛИ (жанр восточной поэзии)
* * * Взгляд мой, видящий мир земной, — от тебя. Мир цветущий, как сад весной, — от тебя. Пусть не светит мне серп молодой луны. Дом мой полон яркой луной — от тебя. Так ты мечешь аркан, что хотели бы все Перенять бросок роковой — от тебя. Кто увидел тебя, не укроется тот Ни щитом, ни стеной крепостной — от тебя. Роза хвасталась: я, мол, одежда ее. Но ведь амбровый дух иной — от тебя. И должна разорваться одежда твоя, Чтоб упасть, отделиться кабой — от тебя. Говоришь ты: «Что хочет Джами от меня?» Я хочу лишь тебя самой — от тебя. * * * Что видел в мире этот шейх, укрывшийся в своем дому, Отрекшийся от нужд людских, себе лишь нужный самому? Он сам живую с миром связь, как пуповину, перегрыз, И словно шелковичный червь, ушел в свой кокон — чужд всему. Зачем, живой среди живых, бежит он от людских тревог? От всех избавясь, от себя куда уйти? В какую тьму? Он в зрелости, исполнен сил, достойных дел не совершил. Ты, как неверному, ему не доверяйся потому… Ведь он верблюжьих бубенцов не слышал средь степных песков. Ты, внемля проповедь его, не верь и слову одному. Влюбленный в ложный внешний блеск, он груду раковин купил, Бесценный жемчуг свой за них отдав неведомо кому. Джами, не спрашивай его о чаше истинной любви,— Из чаши той не довелось и полглотка отпить ему. * * * Мне чуждой стала мадраса, и ханака мне не нужна, Обителью молитв моих отныне стала майхана. В круженье зикра голоса дервишей не влекут меня, Спешу под сень, где най звучит, где песня пьяная слышна. Что спрашиваешь ты меня о шейхах и о их делах? Тут глотка зычная, мой друг, и стоязычная нужна. Где кравчий, рушащий обет и попирающий запрет? Мы благочестье продадим за пиалу иль две вина. Ты о любви мне расскажи! Я лучше сказок не слыхал Под куполом страны чудес, что сказок исстари полна! Сожги крыла, как мотылек, пади у ног своей свечи, Чтобы сердца воспламенять, она всевышним зажжена. Но ты, Джами, чуждайся тех, кто внешним блеском увлечен! Не в каждой раковине, друг, жемчужина заключена. * * * Я пьян — целую ручку чаши или кувшина основанье, Средь пьяниц — малых и великих — с утра свершая возлиянье, Мне вместо четок во сто зерен дай леденец — к вину заедку, И не тащи меня поститься из дома, где весь век — гулянье. Изумлено любовью нашей, сегодня время позабыло О мотыльке, свече, о розе и соловье повествованья. Что мне возобновлять с тобою мое старинное знакомство? Я для тебя лишен достоинств, чужак исполнен обаянья! Юродивого дразнят дети, им на потеху он бранится, Но камни, что в меня бросаешь, не удостою я вниманья. Тот день, когда тебя служанка причесывала перед свадьбой, Принес для тысяч душ влюбленных невыносимые терзанья. Джами, лишь тот любить достоин, кто сердцем мужествен, как воин. Так будь же тверд, готов и жизнью пожертвовать без колебанья. * * * Вот из глаз твоих две слезинки заблестели на розах щек, Будто брызги дождя упали на тюльпановый лепесток. Если ты слезу уронила, что же мне сказать о себе, Если слезы текут безмолвно по щекам моим, как поток. У тебя действительно слезы, а не только отблеск моих, Что в глазах твоих я когда-то, словно в зеркале, видеть мог. Всюду, где на тропинку сада упала твоя слеза,— То живая роза раскрылась, то нарцисса влажный цветок. Словно редкие перлы-слезы для ушных подвесок твоих На изогнутые ресницы нанизал ювелир-зрачок. Изумленный редкостным перлом светлой тайны твоей любви, Нанизал Джами ожерельем жемчуг слова на нитку строк. * * * Безумец, сраженный любовью к тебе, таится в руине любой. Пред яркой свечой лица твоего луна — мотылек ночной. Все горе Якуба малой равно частице моих скорбей, Юсуфа цветущая красота ничто пред твоей красотой. Живое сердце, живая душа не для себя нам даны. Все, что дано нам, мы тратим в пути к далекой встрече с тобой. Пусть я коснулся дерзкой рукой родинки черной твоей. За зернышко бедного муравья грешно растоптать ногой. И пусть у нас разрушится дом, спасибо свету любви, Что есть у нас обиталище мук на улице бедствий глухой. Нет потерявшим сердце свое дороги в твой радостный град; Темной разлуки нам доля дана да пыль руины пустой. Выпив глоток из кубка тоски, сознанье Джами потерял; Горе, коль кравчий ему поднесет полный кубок такой. * * * Последний раз теперь ожги клеймом железным грудь мою! Быть может, я в ожоге том бальзам целебный изопью. И пусть очистится навек душа от злобы и вражды; Очищу ль в сердце и тогда тоску старинную свою? Внемли молению любви, приди, султанша красоты, И скорбь мою, и боль мою перед тобой я изолью. А это сердце — дверь казны, ее пронзили сотни стрел! Жемчужины на жалах их, как слезы, я от всех таю. Ты это сердце, как свою сокровищницу, сбереги. Цари своих сокровищ дверь должны отстаивать в бою. Как птица в сеть вовлечена приманкой малого зерна, Душа вступила в плоть мою, увидев родинку твою. Ты кровью сердца, о Джами, пиши крылатую газель, Чтобы любимая тебе вняла, как роза соловью. * * * Говорю: «Ты вернее Христа воскрешаешь устами людей». Говорит мне в ответ красота: «Стой! Не стоишь ты ласки моей!» Говорю ей: «Душа-соловей из твоих улетит ли тенет?» Говорит: «Знаешь кудри мои?.. Есть ли в мире тенета прочней?» Говорю: «Я — вместилище бед. Как свирель, я стенаю, скорбя» Говорит: «Ты стенаешь иль нет, не доходит твой стон до ушей». Говорю: «Нестерпимо сечет ливень боли из тучи тоски!» Говорит: «Ну, а травы?.. Гляди! Не отрава — прохлада дождей!» Говорю: «Мое сердце — в крови. Исцели! Эту цель прострели!» Говорит: «О бальзаме таком и мечтать, неразумный, не смей!» Говорю: «Если счастья не дашь, так оставь хоть печаль о тебе!» Говорит: «Если правду сказать, мог бы в просьбах ты быть поскромней!». «Сокровенный свой клад, — говорю, — ты б махраму доверить могла!» «Не махрам ты, Джами, — говорит, — уходи-ка ты прочь поскорей!» * * * Для небесной красоты пост суровый не годится: Не предписаны посты для луны и для денницы. Пери, таешь на глазах, а с тобой — сердца влюбленных. Преступленье прекрати, положи посту границы! Стали мы с тобой тонки, словно месяц в новолунье, От разлуки я иссох, ты с поста худа, как спица. Из-за мыслей о тебе ошибаюсь я в молитвах. Где — гяур, где — пост святой?! В голове не совместится! Не волнуйся, если ты пост нарушишь ненароком. За тебя постимся мы, этот грех тебе простится! Кроме думы о тебе, не вкушает сердце пищи. Не отыщешь на земле лучших способов поститься! Сладких вин не жди, Джами! Кровь и слезы — твой напиток. Трудный пост да завершит эта горькая водица! * * * О, бедный странник в Городе Красот! Он кровью сердца молча изойдет. Я поражен недугом, и врачам Не исцелить недуг жестокий тот. Влюбленный — книга мудрая любви. У книжника — в любви всегда просчет. Подобных мне в подлунной — не найдешь. Никто тебе подобной не найдет! Пускай шумит на улице твоей Соперников вооруженный сброд,— Как сладкозвучный соловей, Джами Весну твою достойно воспоет. * * * Ты ветки роз прелестней несравненно. Собой любуйся, — столь ты совершенна! Что проку пред тобой лежать в пыли? Поверх земли парит твой взор надменно. Тебя скрываю от чужих?.. Так что ж?.. Зенице ока я ль не знаю цену? Он рядом, друг… В неведенье своем Напрасно мы блуждаем по вселенной. Небесный Лев, по мне, отнюдь — не Пес, А для тебя я — только пес презренный! Джами — твой верный раб. Я — не из тех, Чье имя — вероломство и измена. * * * Кто я — навек утративший покой, Смиренный странник на стезе мирской? Но каждый вздох мой порождает пламя И сон бежит меня в ночи глухой. Лелею в сердце я посев печали, И нет заботы у меня другой. Любовь к тебе мою судьбу сгубила. О, сжалься над загубленной судьбой! Как локоны твои, мой дух расстроен, В моей душе — все чувства вразнобой. Так не вини меня в моих поступках! Взгляни: я так ничтожен пред тобой. Моей защитой на суде предстанут Глаза в слезах, мой бедный лик больной. Я пред тобой — дорожный прах; неужто Смутить могу пылинкой твой покой? Терпи, Джами, вздыхай под зимней стужей И знай: зима лютей — перед весной. * * * То ты в сердце моем, то в бессонных глазах. Оттого я и кровь изливаю в слезах. Ты свой образ в душе у меня изваяла И кумиров былого повергла во прах. Страстно мир тебя жаждет! Подобно Юсуфу, Ты славна красотою в обоих мирах. Ты глубокие струны души задеваешь, Я рыдаю, как чанг, в твоих нежных руках. «Эй, Джами! — ты спросила, — в кого ты влюбился?» Все ты знаешь сама, не нуждаясь в словах. * * * На улице виноторговцев придира некий восхвалял Того возвышенного мужа, что в майхане запировал, Который от сорокалетних постов и бдений отрешился И сорок дней у винной бочки пристанища не покидал. У Джама был волшебный перстень, и, силой перстня одаренный, И смертными, н царством джиннов он полновластно управлял. Приди, налей вина, о кравчий, чтобы волшебным перстнем Джама Нас одарили капли влаги, сверкающие, словно лал. Когда ты за подол схватился того, к чему всю жизнь стремился, Взмахни руками, как дервиши, кружась, покамест не упал. Душа, свободная от злобы, способна тосковать о милой, Цветок возвышенной печали не в каждой почве прорастал. Ты не скликай, о шейх почтенный, отныне нас к своим беседам У нас теперь иная вера, и толк иной отныне стал. Когда б михрабом поклоненья для верных были эти брови,— Весь город пал бы на колени и лбамн к полу бы припал. Джами отныне возвеличен пред знатным и простолюдином, Так ярко он в лучах любимой достоинствами заблистал. * * * Надеюсь, будут иногда твои глаза обращены На тех, что навсегда тобой до смерти в плен уведены. Сиянье твоего лица меня заставило забыть, Что славился когда-то мир сияньем солнца и луны. Что стройный кипарис в саду пред статью стана твоего? Со стройной райскою тубой тростинки будут ли равны? Коль, кроме твоего лица, увижу в мире что-нибудь,— Не будет тягостней греха и непростительней вины. Но если впрямь согласна ты моих заступников принять То эти слезы, как гонцы, к тебе теперь устремлены. Как горестен мой каждый вздох, свидетельствует сам рассвет А ведь свидетельства его и неподкупны и верны. Что за огонь в груди Джами, о чем опять вздыхает он И неутешно слезы льет среди полночной тишины? * * * Войско идолов бесчисленно, мой кумир — один, Звезд полно, а месяц, явленный сквозь эфир, одни. Сколько всадников прославлены в воинствах земных,— Мой — в красе его немыслимой — на весь мир один! Что коронам царским кланяться? — Сто таких корон — Прах дорожный у дверей твоих… А за дверью — пир. Там во сне хмельном покоишься, на губах — вино,— Два рубина мной целованы, в сердце — мир один… Власть любви не стерпит разума, царство сердца взяв! Падишах второй не надобен, — мой эмир один. Убпенье жертв невиннейших — вечный твой закон. Что ж, убей! Я всех беспомощней, наг и сир, один. Не меняй кабак на сборище дервишей, Джами! — В махалла любви не разнятся, будто клир один! * * * Не найти стройней тебя, как тебе известно. О, ничтожны мы, любя, — как тебе известно! Роза! Ступишь ли на луч, сдвинется он с места, Поплывет, стыдясь себя, — как тебе известно… Грудь белее серебра, — в серебре упрятан Сердца твердого гранит, — как тебе известно. Серна пз тенет любви прянула обратно — И свободу сохранит, как тебе известно! Косы долгие до пят — память о тенетах, Роза — тень любимых щек, как тебе известно… Блеск чела — мой ясный день, кудри — ночь и отдых, Черный мускус — лишь намек, как тебе известно!.. Вместе плоть и дух — твой гость, твой Джами — с тобою, Без тебя он — праха горсть, как тебе известно! * * * …С поздним сбродом распиваешь цвета роз вино! Наш сосуд стеклянный камнем что ж ты разбиваешь? Мирны мы и так смиренны! Для чего стучишь Камнем гнева в двери распри? — Бьешь и разбиваешь! С верхней губкой, оттененной мускусным пушком, Тех прелестниц спесь пустую, всю их ложь сбиваешь! Войском Рума войско негров покорив, поешь,— Песноплясцев хор кидаешь в дрожь, — и побиваешь! Страсть мне сердце ощетинит, в гребень обратив,— Ты расчесываешь кудри, гребнем вьешь, взбиваешь… Вот вспорол жасмину ворот ранний ветерок… О мутриб! Свой час для чанга для чего ж сбиваешь? Там, где ты, Джами, ютишься, — святости простор,— Вновь шалаш на узком месте что ж ты разбиваешь? ……………………………………………………….
© Copyright: стихи восточных поэтов

LiveInternetLiveInternet

Цитата сообщения ФТМ_Бродячая_собака Стихи о любви поэтов Востока (Индия).

БХАРТРИХАРИ (датировка жизни от IV-V вв до VII века)
ИЗ «СТА СТИХОТВОРЕНИЙ О ЛЮБВИ»
* * *
В прическу воткнутый жасмин,
И нега уст полуоткрытых,
И тело, что умащено
Сандалом, смешанным с шафраном,
И нежный хмель ее груди —
Вот рай с усладами своими!
Все прочее — такая малость…

* * *
О дивнобедрых без лицеприятья
Вам, люди, говорю, и без пристрастья:
Всего на свете слаще их объятья.
Они — источник счастья и несчастья.
* * *
Кто сотворил устройство,
Что женщиной зовется, —
Смесь амриты и яда,
Для смертных — западню,
Ларец обманов, козней,
Дорогу в ад, преграду
Стремящемуся в рай,
Уловок сорняками
И тернием уверток
Засеянное поле,
Хранилище грехов,
Твердыню безрассудства,
Обитель своеволья,
Сомнений круговерть?
* * *
Зачем нам величать лицо — луной,
Иль парой синих лотосов — глаза,
Иль золота крупинками — частицы,
Из коих состоит живая плоть?
Лишь истину презревшие глупцы,
Поверив лживым бредням стихотворцев,
Телам прекрасных служат, состоящим
Из гладкой кожи, мяса и костей.
* * *
Чем красавицы взор, уязви меня лучше змея —
Проворная, зыбкая, в переливно-сверкающих
Упругих извивах, с глянцевитою кожей
Цвета синего лотоса. От укуса змеиного
Добрый целитель излечит,
Но травы и мантры бессильны
Против молнии дивных очей!
* * *
Уста гетеры, будь они прелестны,
Как полураспустившийся цветок,
Достойный муж не станет целовать,
Увидя в них вместилище слюны
Распутников и проходимцев, слуг,
Воров, лазутчиков и лицедеев.
ИЗ «ОПИСАНИЙ ВРЕМЕН ГОДА»
* * *
Когда наступает жара, девы с глазами газелей,
С влажно-душистыми, от умащенья сандалом, телами,
Благоуханье цветов, свежесть покоев, облитых водой,
Сиянье луны, ветерка дуновенье
И верхней террасы опрятность — возбуждают любовную страсть!
* * *
Венков благоуханье, прохлада опахал,
Сиянье ночи лунной,
Цветочная пыльца, усеявшая пруд,
Сандал для умащений,
Душистое вино, и легкие одежды,
И верхняя терраса, промытая до блеска,
И лотосы очей прекрасных — вот удел
Счастливцев жарким летом!
* * *
Как радует сердце прохлада
С грядой облаков ливненосных
И, льющим густой аромат,
Роскошным жасмином, чей куст
Внезапно расцвел, обернувшись
Внушающей пылкую страсть
Красавицей с грудью высокой.
* * *
Объяты одинаковым томленьем
Счастливый и отвергнутый любовник,
Когда в лесах звучат павлиньи крики,
Насыщен горный ветер ароматом
Цветов кадамбы и кутаджи пряной,
И молодой травой земля одета,
А небо — дождевыми облаками.
* * *
Слепящих молний блеск,
Раскаты громовые.
К танцующим павлинам
Взывают нежно павы,
И кетака струит
Свое благоуханье.
Возможно ль дивноглазым,
Глядящим сквозь ресницы,
Разлуку пережить,
Когда весь мир охвачен
Любовной лихорадкой?
* * *
Ливни мешают уходу любимой.
Чем холодней, тем объятья теснее!
Ветер, несущий дожди и туманы,
Свежесть сулит изнемогшим от ласк.
Эти счастливцы, в объятьях возлюбленной,
Дни бесконечных дождей превращают
В дни бесконечных услад.
* * *
Когда, под осенней луной,
На верхней террасе дома
Пройдет в наслажденьях любовных
Половина пленительной ночи, —
Тот, кто, охваченный жаждой,
Не пьет из лианоподобной,
Прохладной руки подруги,
Изнемогшей от пылких услад,
Воду, в которой дробится
Сиянье ночного светила, —
Тот неудачник, друзья!
* * *
Он ей растреплет волосы, заставит
Прикрыть глаза, как бы в порыве страсти;
Сорвет с нее одежды силой, так,
Что волоски поднимутся на коже;
Ее походку сделает неверной,
А пылкое дыханье — участиться
Принудит, поцелуями своими
Пронизывая губы до зубов.
Не так ли каждой женщине — супруга
Изображает буйный зимний ветер?
ТИРУКУРАЛ
ИЗ КНИГИ «ЛЮБОВЬ»
* * *
Объятья бесхитростной девы — бессмертья исток,
Питающий жизни зеленый росток.
* * *
Любовь — как ученье. Чем дольше любви я учен,
Тем больше незнаньем своим удручен.
* * *
Ты нежен, цветок аниччама, не спорю, но много
Нежнее любимая мной недотрога.
* * *
Сверкает, как жемчуг, улыбка желанной — и схожа
С бамбуком ее золотистая кожа.
* * *
Смущаются лилии, перед желанной склоняясь:
«Глаза у нее затмевают и нас».
* * *
Любимая носит цветы с неотрезанным стеблем,
И стан ее ношей цветочной колеблем.
* * *
Не в силах желанной моей отличить от луны,
Растерянно звезды глядят с вышины.
* * *
С любовным недугом я тщетно пытаюсь бороться:
От черпанья только полнее колодцы.
* * *
Бескрайнее море — любовь предо мной разлита,
Но нет у меня ни ладьи, ни плота.
* * *
Любимый из глаз не уходит. И веки сомкнуть
Боюсь я: о, как бы его не спугнуть?

© Петр Киле

Серия сообщений «Антология любовной лирики.»:
Часть 1 — Из Лирики Древней Греции и Рима.
Часть 2 — Из китайской лирики.
Часть 3 — Стихи о любви поэтов Востока (Индия).
Часть 4 — Сонеты о любви поэтов эпохи Возрождения (1).
Часть 5 — Сонеты о любви поэтов эпохи Возрождения (2).

Часть 11 — Стихи о любви поэтов Серебряного века.
Часть 12 — Александр Блок. Стихи о любви.
Часть 13 — Лучшее стихотворение о любви всех времен и народов.

Английский романтизм. Восточная поэзия Джорджа Гордона Байрона (стр. 2 из 4)

Представление о мире, из которого складывался теперь его внутренний пейзаж, было просто. Земной шар создан с неизвестной нам целью Богом, которому, по-видимому, нет дела до наших страданий. Люди, увлекаемые своими страстями или роком, гонятся за приятными ощущениями или за славой. Царства, империи поднимаются и падают, как волны. Всё суета, кроме наслаждения.

Путешествие на Восток подтверждало для него справедливость этой доктрины. Повсюду, где Байрон ни проезжал, он видел, что жизнь сурова, пороки всем присущи, а смерть невзыскательна и всегда наготове. Фатализм мусульман укрепил его фатализм. Ему нравилось их отношение к женщинам. Бесконечное множество религий убедило его в их слабости. Он вывез с собой сомнения, которые казались ему несокрушимыми. В этом длительном одиночестве он познал несколько истин в самом себе. Узнал, что может быть счастлив, только существуя вне закона. Он полюбил эти страны, где ему ни до кого не было дела, так же как и никому до него.

Возвращаясь в Англию, Байрон записал в своём дневнике: «После двухлетнего путешествия я вновь на пути в Англию. Я видел всё, что есть замечательного в Турции, Трою, Грецию, Константинополь и Албанию. Не думаю, чтобы я совершил что-нибудь, что отличило бы меня от других путешественников, разве только прогулки вплавь из Сестоса в Абидос, подвиг, весьма достойный для человека нашего времени».

Восточные поэмы Байрона (1813 – 1816)

Результатом путешествия Байрона я вились его поэмы. Начиная с 1813 года, из-под пера Байрона одна за другой выходят романтические поэмы, впоследствии получившие название «восточных». К этому циклу относятся следующие поэмы: «Гяур» (1813), «Абидосская невеста» (1813), «Корсар» (1814), «Лара» (1814), «Осада Коринфа» (1816) и «Паризина» (1816). Определение это в полной мере, если иметь в виду колорит, относится только к первым трем; в «Ларе» же, как указывал сам поэт, имя испанское, а страна и время события конкретно не обозначены, в «Осаде Коринфа» Байрон переносит нас в Грецию, а в «Паризине» — в Италию. В стремлении объединить эти поэмы в один цикл есть известная логика, подсказанная общими признаками, характерными для всех названных поэм. В них Байрон создает ту романтическую личность, которая впоследствии, преимущественно в XIX веке, стала называться «байронической»

Героем «восточных поэм» Байрона является обычно бунтарь-отщепенец, отвергающий все правопорядки собственнического общества. Это – типичный романтический герой; его характеризуют исключительность личной судьбы, необычайные страсти, несгибаемая воля, трагическая любовь, роковая ненависть. Индивидуалистическая и анархическая свобода является его идеалом. Этих героев лучше всего охарактеризовать словами Белинского, сказанными им о самом Байроне: «Это личность человеческая, возмутившаяся против общего и, в гордом восстании своём, опёршаяся на самое себя». Восхваление индивидуалистического бунтарства было выражением духовной драмы Байрона, причину которой следует искать в гибели освободительных идеалов революции и установлении мрачной торийской реакции. Этот байроновский индивидуализм был впоследствии весьма отрицательно оценён передовыми современниками английского поэта.

Однако ко времени появления «восточных поэм» это их противоречие не столь резко бросалось в глаза. Гораздо более важным тогда (1813 – 1816) было другое: страстный призыв к действию, к борьбе, которую Байрон устами своих неистовых героев провозглашал главным смыслом бытия. Самая замечательная черта «восточных поэм» — воплощённый в них дух действия, борьбы, дерзновения, презрения ко всякой апатии, жажда битвы, которая будила от малодушной спячки изверившихся людей, подымала уставших, зажигала сердца на подвиг. Современников глубоко волновали разбросанные повсюду в «восточных поэмах» мысли о гибели сокровищ человеческих сил и талантов в условиях буржуазной цивилизации; так, один из героев «восточных поэм» грустит о своих «нерастраченных исполинских силах», а другой герой, Конрад, был рождён с сердцем, способным на «великое добро», но это добро ему не дано было сотворить. Селим мучительно тяготится бездействием; Лара в юности мечтал «о добре» и т.д.

Торжество реакции породило настроения трусливости и ренегатства. Реакционные романтики воспевали «покорность провидению», бесстыдно прославляли кровопролитную войну, угрожали «карой небесной» тем, кто ропщет на свою судьбу; в их творчестве всё сильнее звучали мотивы безволия, апатии, мистики. Настроение подавленности заражало многих лучших людей эпохи. Безвольным, безликим героям реакционных романтиков Байрон противопоставил могучие страсти, исполинские характеры своих героев, которые стремятся подчинить себе обстоятельства, а если это им не удаётся, то они гордо погибают в неравной борьбе, но не идут ни на какой компромисс с совестью, не делают ни малейшей уступки ненавистному миру палачей и тиранов. Их одинокий протест бесперспективен, и это с самого начала накладывает трагический оттенок на весь их облик. Но, с другой стороны, их беспрестанное стремление к действию, к борьбе придаёт им неотразимое очарование, увлекает и волнует. «Весь мир, — писал Белинский, — с затаённым волнением прислушивался к громовым раскатам мрачной лиры Байрона. В Париже его переводили и печатали ещё быстрее, чем в самой Англии».

Композиция и стиль «восточных поэм» весьма характерны для искусства романтизма. Где происходит действие этих поэм, неизвестно. Оно развёртывается на фоне пышной, экзотической природы: даются описания бескрайнего синего моря, диких прибрежных скал, сказочно прекрасных горных долин. Однако тщетно было бы искать в них изображения ландшафтов какой-либо определённой страны. Каждая из «восточных поэм» является небольшой стихотворной повестью, в центре сюжета которой стоит судьба одного какого-либо романтического героя. Всё внимание направлено на то, чтобы раскрыть внутренний мир этого героя, показать глубину его бурных и могучих страстей. Поэмы 1813 – 1816 годов отличаются сюжетной завершённостью; главный герой не является лишь связующим звеном между отдельными частями поэмы, но представляет собой главный интерес и предмет её. Зато здесь нет больших народных сцен, политических оценок текущих событий, собирательных образов простых людей из народа. Протест, звучащий в этих поэмах, романтически абстрактен.

Построение сюжета характеризуется отрывочностью, нагромождением случайных деталей; повсюду много недомолвок, многозначительных намёков. Можно догадываться о мотивах, движущих поступками героя, но часто нельзя понять, кто он, откуда пришёл, что ждёт его в будущем. Действие начинается обычно с какого-либо момента, выхваченного из середины или даже конца повествования, и лишь постепенно становится ясно то, что происходило ранее.

Раньше всех «восточных поэм» увидел свет «Гяур». Повесть была написана в мае – ноябре 1813 года. Гяуром мусульмане называли иноверцев.

«Рассказ, составляющий содержание этих разрывных отрывков, основан на происшествиях, менее обычных на Востоке в настоящее время, чем прежде, может быть потому, что дамы стали теперь более осмотрительны, чем в старину, или же потому, что христианам теперь больше улыбается счастье, или же они менее предприимчивы. В законченном виде рассказ должен был заключать в себе историю невольницы, брошенной по мусульманскому обычаю, в море за неверность, за которую мстит молодой венецианец, её возлюбленный. Событие это отнесено к тому времени, когда Семь Островов были под властью Венеции и вскоре после того, как арнауты были прогнаны из Мореи, которую они опустошили несколько времени спустя после вторжения русских. От падения майнотов после того, как им не дозволили разграбить Мазитр, помешало предприятию русских и привело к разгромлении Мореи, во времена которого жестокость, проявленная всеми, была беспримерной, даже в летописях правоверных». Так начал Байрон свою повесть.

Сюжет этой поэмы сводится к следующему: Гяур на смертном одре исповедуется монаху. Его бессвязный рассказ – это бред умирающего, какие-то обрывки фраз, последняя мучительная вспышка сознания. Лишь с большим трудом можно уловить нить его мыслей. Гяур страстно любил Леилу, она отвечала ему взаимностью. Радость и свет наполняли всё существо гяура. Но ревнивый и коварный муж Леилы Гессан выследил её и злодейски убил. Гяур страшно отомстил тирану и палачу Леилы. Гессан погиб мучительной смертью от его руки.

Однако мщение не принесло гяуру ни удовлетворения, ни покоя. Его смятенный дух терзаем тайным недугом. Он стремится отстоять своё личное достоинство от покушений какого-то мрачного, тёмного мира, который олицетворяется в поэме таинственным и враждебным фоном, окружающим героя. Характер гяура раскрывается в борьбе и в трагических противоречиях его души: он яростно сопротивляется угрожающим ему таинственным силам; отчаяние не ослабляет его стремление к действию, к битвам:

Мне прозябанье слизняка

В сырой темнице под землёю

Милей, чем мёртвая тоска

С её бесплодною мечтою

Гяур терзается мыслью о том, что его «богатые чувства» по-пустому растрачены на бессмысленные вещи. В его монологе звучит обвинение обществу, которое сделало его несчастным отщепенцем, унизило.

В примечаниях к заключительным строкам поэмы Байрон вкратце сообщает о том, что послужило ему основой для создания «Гяура»: «Обстоятельства, о которых говорится в этой повести, достаточно обыкновенны в Турции… Мне же сюжетом послужила стародавняя, теперь уже почти забытая история одной молодой венецианки. Я случайно слышал этот рассказ в кофейне от одного из бродячих сказочников, которыми кишит Восток… я жалею, что память сохранила мне так мало от подлинного рассказа…»

«Абидосская невеста»

Поэма создана в первой половине ноября 1813 года в течение одной недели. 5 декабря 1813 года поэт занёс в дневник: «Абидосская невеста» вышла в четверг второго декабря… она отвлекла мои мысли от действительности и заняла их вымыслом; от себялюбивых сожалений обратила к живым воспоминаниям и увела в страну, которая в моей памяти окрашена самыми радужными и зловещими, но неизменно яркими красками».

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *