Стихотворение сибирь

Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,
Надежда в мрачном подземелье
Разбудит бодрость и веселье,
Придет желанная пора:

Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут — и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.

Анализ стихотворения «Во глубине сибирских руд» Пушкина

Знаменитое событие 1825 г. прямым или косвенным образом нашло отражение во многих произведениях Пушкина. Большое количество ссыльных декабристов было близкими друзьями поэта. Ссылка в Сибирь в начале XIX века представлялась в сознании как отправка на край света, откуда уже практически невозможно вернуться. Пушкин очень сильно переживал за своих друзей и пытался насколько возможно их ободрить. С этой целью в 1827 г. он написал стихотворение «Во глубине сибирских руд…» и смог отправить его в далекую Сибирь через жену одного из декабристов – А. Муравьеву. Послание было благополучно доставлено. При жизни Пушкина стихотворение из-за своего очень резкого содержания так и не было издано, но получило большое распространение в списках, — почитатели переписывали его себе от руки.

Поэт призывает декабристов сохранять «гордое терпенье». «Сибирские руды» означают их невероятную заброшенность. Сибирь в то время оставалась, по сути, просто колонией России, источником сырья. Для образованного человека это был край, которого еще не коснулась цивилизация. Поэтому декабристам там было особенно тяжело. Пушкин напоминает ссыльным, что их великое дело не было напрасным. Сейчас они подвергаются всеобщему осуждению, но будущие поколения по достоинству оценят их подвиг. Восстание было практически не подготовлено, его участники не смогли скоординировать свои действия. Но они руководствовались «высоким стремлением» и, по крайней мере, подали пример.

Пушкин пытается вдохнуть в ссыльных оптимизм и веру в лучшее будущее. Он надеется на то, что «придет желанная пора». В этом образе поэт подразумевает свержение тиранической власти, которое будет означать торжество справедливости.

Пушкин отправляет свое стихотворное послание, несмотря на цензуру и жесткий контроль. Этим он подвергает серьезной опасности не только себя, но и А. Муравьеву. Его поступок был довольно-таки смелым шагом. В произведении он выражает надежду, что его письмо дойдет до адресатов и станет символом свободы, которую невозможно оковать цепями. Поэт сравнивает свое послание с «любовью и дружеством», которые нельзя закрыть на «мрачные затворы».

В финальных строках Пушкин предвещает скорое падение самодержавия и долгожданное освобождение пленников своими «братьями». Неизвестно, верил ли сам поэт в свое пророчество или просто пытался придать силы своим друзьям. После подавления восстания в России наступил крайне реакционный период. Мечты о близком свержении царизма были надолго забыты. В любом случае радостная весточка из России действительно обрадовала отчаявшихся декабристов и помогла им сохранять веру и надежду.

Поэты Сибири

АНАТОЛИЙ ПОБАЧЕНКО

СИБИРЬЮ СВЯЗАННЫЕ СУДЬБЫ

Борис Богатков

Решив судьбу стремительной атакой,

сержант ушёл в безумие огня…

И задохнулась, землю очерняя,

своей слюной фашистская собака.

Пройдут года, строка во имя блага

откроется – не время обвинять,

а боль тупую в сердце приунять,

крепить в солдате мужество, отвагу.

На подвиг песня грозная звала,

в бою раскрыв могучие крыла,

взлетела птицей в солнечные выси!

И вскоре он, познав смертельный риск,

пришёл домой, в родной Новосибирск,

снял каску, замер, воин светлолицый.

15.12.1995

Павел Васильев

Иртыш, зима. На всех ветрах секущих

топорщится пожухлый куст репья.

На берегу – озлобленно стоят

два волка. Гривы – в серебре колючем.

О, этот вой, живое всё гнетущий!

Не вздрогнет кто? Чья не рванёт шлея

через снега в открытые края,

где виден день, спасение несущий?

Зовут кого из тьмы небытия –

глаза? А взоры чьи, вдали виясь,

уходят, словно медленные реки?..

Сибири волк, безумствуй от души!

За это будешь пулею прошит

и не забыт в поэзии вовеки.

30.10.1996

Георгий Вяткин

В горах великого Алтая

песнь родилась хвалить творца,

не изменился лишь с лица

Хан-Бобырган, в тумане тая.

Катунь, горячая, крутая

(найдет ли кто реке ловца?),

рвалась из тайного ларца

в строку, легендой обрастая.

В гортанном клёкоте шамана

нашёл он посвист турухтана,

степной России голоса.

И ветвь раскидистого кедра,

песок золотоносный в недрах –

судьбы счастливой полоса.

25.о1.1997

Геннадий Карпунин

Придя – по мысленному древу –

к великим подвигам славян,

развеял он седой туман

былин и тайн Обиды-Девы.

В душе знаток значений древних

нёс груз преданий, как Боян,

чтил свято «Слово», инь и янь

и в поле колос недозрелый.

А на тунгусском пепелище

готов построить городище,

оставить след заметный свой.

И в русской речи, в тёплых встречах

живёт певец Синильги вечной,

огней сибирских – костровой.

24.06.1997

Александр-Матиас Кастрен

Томов двенадцать – вот его труды

о самоедах, коттах и марийцах!

И открывались нганасанов лица,

когда в их пользу он творил суды.

Под вьюгу легче высушить зады,

сырая рыба – это вам не пицца.

В сарае дымном пишутся страницы

далекой родины, где скудные сады.

А мужа тянет истина к Саянам,

там руны Калевалы, сны Бояна

вошли в его оснеженный катрен.

И нет ни Рима, славы Иудеи …

Но финну ближе сказы берендеев! –

таков этнограф и лингвист Кастрен.

28.08.1996

Николай Клюев

Не всем рубаху черную носить,

чесать затылок гребнем редкозубым,

и, выпятив промасленные губы,

под дурачка на улице косить.

До дыр – на крыльцах! – некому сносить

льняную ткань. И выскажусь я грубо:

гудят уже серебряные трубы,

чекист кожанкой новою форсит.

Поэт, в объятьях силы ураганной,

под пристальным вниманием нагана,

навечно сгинет средь снегов и льда.

Под Томском где-то, чёрном чемодане,

растут стихи – сибирские баданы,

им светит ярко севера звезда.

02.02.1997

Узнать его на Невском мудрено.

И где она, та самая собака,

что в ноги бросится, однако,

и заскулит протяжно и темно?

Придёшь к нему, сказать бы смешно, –

полати, мох, иконы, свечи… «На-ка,

хлеб аржаной, да не крутись, ломака,

оставишь верно скатерти пятно.

Уважь, присядь…». Расскажет о далёком,

где облака похожи на молоки,

где шубу сроду не снимает зверь.

А в русских печках спрятались поэмы…

Кто и когда – вот таинство дилеммы! –

найдёт их средь утерянных потерь?

18.03.1996

Казимир Лисовский

Сибирь – планета чудная твоя:

простор равнин, льдов толща вековая,

звезда полярная, собачьи лаи,

свист жёстких крыл неистовых – в краях.

Есть добрый знак: воспеть свой «Красный яр»,

снежницу пить, где льдина мировая,

в пургу уйти, пусть юность чумовая

исторгнет стих – его запомню я!

Под звон звезды рванётся Енисей

к тебе, собрат, по синей зимней стуже –

оленей гнать, спасать в снегах друзей,

искать могилу Бегичева-мужа.

Так ты, поэт, где тундры ягель мок,

берёзке милой выдюжить помог.

15.01.1988

Леонид Мартынов

Забродит кровь, и хмель воспоминаний

вернёт его в наивные мечты:

зажечь снега, реветь до хрипоты

о недостатке опыта и знаний.

От дерзких обезумев начинаний

и тяжести межзвёздной черноты,

возьмёт и тихо всхлипнет у плиты,

устав от звона звукосочетаний.

Ему взбрёдет – никто не остановит! –

и Лету переплыть, чумной в основе –

по мраку тёмно тянущийся сток.

Судьбу свою осилив в многоборье,

он будет, помня берег Лукоморья,

фрегат воздушный править на восток.

28.10.1996

Анатолий Марченко

Земляк, тобою поле грезит,

оно готово воли дать глоток,

чтобы железной камеры пруток

согнуть, сломать. Но в сердце – рези…

Век узнают — в надпилах, в срезах.

Степь Барабы пронизывает ток.

Здесь кровохлёбки крохотный цветок

усвоил ветра полонезы.

Светло в околках: поредели.

Но мир возможно переделать

в неравном, но отчаянном строю.

Твой дух свободою прекрасен:

:где жизнь кипит, где неба прасинь,

там ты стоишь у бездны на краю.

12.06.1997

Дмитрий Олерон

Четыре года каторжных работ

и вечное сочувствие Сибири –

вот чем любовь оплачивают в мире

жирующих на подлости господ.

Других поэту не было забот:

ковать сонеты, странные здесь гири, –

в сырой холодной харьковской квартире …

Нелёгок – Эредиа перевод!

Но полюбил увалы и бураны.

В душе строкой залечивая раны,

он песни вьюги выучил в тайге.

Олимп увидел в сопках Верхоленья

и, маясь в них недугом умиленья,

сонеты пел заиндевелой мге.

19.03.1997

Александр Плитченко

Холм земляничный опустел:

ноябрь, морозы скоро грянут,

снега в черновики заглянут,

где след чернильный загустел.

Осталось много добрых дел.

И рожь растёт к весне упрямо,

и лист полынный на поляне

от стужи даже посветлел.

Пусть холод гнёт к земле травинку,

и лёгкую, как пух, снежинку,

и заржавелый жёсткий хмель,

согреет душу сентябринка,

с ней под осеннюю сурдинку

стрелою в небо рвётся ель.

10.11.1997

Николай Рерих

Жить суждено среди ветров и гор былинных,

усталости не знать от жизни полевой

и темперой, растёртой краской луговой,

лик неба превращать в волшебные картины.

Сгори в святом кольце, мир пошлый и рутинный!

Преодолевая барьер языковой,

художник к людям шел тропою роковой

и радовался тихо трепету светлыни.

Приняв Вселенной взор родной, голубоокий,

он Гималаи перенес на холст широкий,

путь к миру очищая благостным огнём.

А добрый мальчик, вестник будущего века,

за руку брал и вёл большого человека

в Беловодье – легенды складывать о нём.

04.02.1997

Леонид Решетников

Закаливал сибирский резкий климат

не только нас – и танки, камни, злак.

Порою лес дождями так-то вымыт,

что ранам легче, веселее шаг.

Пускай закату мы необходимы,

пусть позади огонь войны и зла,

нам горького досталось много дыма,

и юность пеплом в очерки вошла.

Во сне ли? – бьют орудия надсадно,

как будто сваи завтрашнего дня,

и воробьи взрываются над садом,

и речка взбаламутится до дна …

Наверное, привыкнем к тишине,

но – «не задремлет память!» – не к войне.

19.01.1998

Николай Рубцов

Растут его зелёные цветы

на Вологодчине, в Москве, в Сибири,

где вечер – в охре, полон тайн эфира,

где ткутся на руках ещё холсты.

Под сосен шум наводятся мосты,

меняются отжившие кумиры,

а люди жнут, залатывают дыры

и современные поют хиты.

Цветы печально могут говорить

и светлым чувством душу – озарить,

как флотскую, сиротскую, шальную,

что настрадалась, рано отошла,

России в дар навечно отнесла

строку простую, добрую, родную.

Александр Смердов

Когда горят зелёные огни

в снегах родного Васюганья,

когда сверкает синей гранью

морозом крепко скованные дни,

когда слипаются глаза от книг,

прочтённых брезжущею ранью,

когда на снежном поле брани

одна гуляет смерть, и не усни! –

он, воин, там, в Тригорском, возле Гор

чуме коричневой наперекор

спасает славу русской тверди!

Он там – склонился, где нетленный прах, —

забыв на миг себя, войну и страх,

твой рядовой, Россия, – Смердов.

17.01.1998

Елизавета Стюарт

Плывёт ли лодка одиноко

по глади озера – в века,

способно ль сердце извлекать

из глуби духа – зоркость ока,

ты знай, запомнится нам строгость

пера, та твердая рука,

что не устала мир строгать

и править молодость немного.

Расти останется полынь –

на островах, где жар и стынь

и тишиной живёт предместье.

Под шум кипящих берегов

поёт о вечности лугов

её строка, и ей поверьте.

21.12.1995

Георгий Суворов

Зарылся в землю опалённый взвод.

И тишина. Предчувствие атаки.

И тучи придавили, словно траки,

солдат лежащих – скоро ли вперёд?

«Сердца на взлёте». Пусть противник прёт

на днём пристреленные смертью знаки!

Сейчас ножи блеснут в ужасном мраке!

И в горле сушь… И дым его дерёт…

Ракета ночь рванула, и за ней –

скрывается в бушующем огне

бойцов бегущих вал неудержимый…

Взметнётся смерч и кровью изойдет …

Живой оглянется: рассвет грядёт,

и добрый век стоит несокрушимо.

27.11.1995

Василий Федоров

С тобой подняться б на седьмое небо,

в лугах бродить до третьих петухов,

насобирать штаниной лопухов

и сытым быть от марьевского хлеба.

Когда весна, то не грустила б верба,

что нету рядом рыжих женихов –

подсолнухов. Они для пастухов

незаменимы, солнечные гербы.

Но вот ненастит в окна, и в душе

острее боль от чудо-витражей,

что вставлены в промасленные лужи.

Со всеми радость долгожданных гроз

делил он, слово доброе пронес

к сердцам людей по салаирской стуже.

21.01.1998

Леонид Чикин

Он был из крепких мужиков,

могущий комель в два обхвата

поднять. С березой суковатой

другой бы сдох среди быков.

Работник этот – не таков!

Рубил, таскал и, кроя матом

земную тяжесть, грозный атом,

тянул наш воз из тьмы веков.

И Шукшина берёг от мрази,

когда тот мучился, как Разин,

и честно выполнил свой долг.

В строю остался резким, броским,

душой тоскующим по Сросткам

и жизни – знающим исток.

23.11.1996

Варлам Шаламов

Когда писатель в лагерной ушанке

на волю вышел, было так светло,

что даже звёзды – вымело метлой! –

горели днём, а солнце плыло шаньгой.

Любил рассвет и рифмы спозаранку.

Бывало, что замызганной ветлой

сор в угол заметал, больным – тепло,

тем самым их закончив перебранку.

Открыта нам колымская тетрадь.

В ней, по привычке, шею лекарь-брат

стянул петлёю белой – полотенцем.

Возненавидев доводы тюрьмы,

он соловьям своим к приходу тьмы

смолой янтарной смазывал коленца.

21.09.1997

Вадим Шершеневич. Барнаул

Когда устанут шоркать ноги тротуар

и заведёт в тупик негаданный дорога,

я оторвусь на день от милого порога,

куплю к тебе билет на жалкий гонорар.

И вот она, та степь, роскошный будуар,

излейся строчками в лист чабреца и дрока!

Под утро шершень чувств споёт и мне немного,

открыв по ритму сердца свой репертуар.

Спасибо за приют, любезнейший Алтай!

Остался денди здесь в истоме вечной тени

расходовать тоску, вести свой курултай!

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *