Отрывки из прозы

LiveInternetLiveInternet

Михаил Булгаков — Мастер и Маргарита

Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы.
Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве.
И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто.
Она несла желтые цветы! Нехороший цвет.
Она повернула с Тверской в переулок и тут обернулась. Ну, Тверскую вы знаете? По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно.
И меня поразила не столько ее красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!
Повинуясь этому желтому знаку, я тоже свернул в переулок и пошел по ее следам.
Мы шли по кривому, скучному переулку безмолвно, я по одной стороне, а она по другой. И не было, вообразите, в переулке ни души.
Я мучился, потому что мне показалось, что с нею необходимо говорить, и тревожился, что я не вымолвлю ни одного слова, а она уйдет, и я никогда ее более не увижу…
И, вообразите, внезапно заговорила она:
— Нравятся ли вам мои цветы?
Я отчетливо помню, как прозвучал ее голос, низкий довольно-таки, но со срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо ударило в переулке
и отразилось от желтой грязной стены.
Я быстро перешел на ее сторону и, подходя к ней, ответил:
— Нет.
Она поглядела на меня удивленно, а я вдруг, и совершенно неожиданно, понял, что я всю жизнь любил именно эту женщину!

Колин Маккалоу
«Поющие в терновнике»

Есть такая легенда — о птице, что поёт лишь один раз за всю жизнь, но зато прекраснее всех на свете…
Однажды она покидает свое гнездо и летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдёт…
Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой,
так поет, умирая, что этой ликующей песне позавидовали бы и жаворонок, и соловей…
Единственная, несравненная песнь, и достаётся она ценою жизни…
Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах…
Ибо все лучшее покупается лишь ценою великого страдания….
По крайней мере, так говорит легенда…..

Птица с шипом терновника в груди повинуется непреложному закону природы; она сама не ведает, что за сила заставляет её кинуться на остриё и умереть с песней…
В тот миг, когда шип пронзает её сердце, она не думает о близкой смерти, она просто поёт, поёт до тех пор, пока не иссякнет голос и не оборвётся дыхание…
Но мы, когда бросаемся грудью на тернии, — мы знаем, мы понимаем,
и всё равно — грудью на тернии…
Так будет всегда…

Калил Джебран «Пророк»

Тогда сказал богач: Скажи нам о том, как Дарить. И он ответил так: Вы даете лишь самую малость, когда дарите часть того. Чем владеете. Только тогда, когда вы отдаете часть себя самого, вы по-настоящему дарите. Ведь что есть то, чем вы владеете, как не вещи, которые вы бережете и охраняете из-за боязни, что они будут нужны вам завтра? А завтра – что принесет завтра слишком расчетливой собаке, закапывающей кости в бескрайних песках, когда она следует за паломником в святой город? И разве боязнь нужды не то же, что и сама нужда? Разве ужас от возможности жажды не то же, что сама жажда, даже если ваш колодец полон воды? …..
Вы часто говорите: «Я бы дал, но лишь тем, кто заслуживает». Деверья вашего фруктового сада не говорят так, не говорят так и стада ваших пастбищ. Они отдают, чтобы жить, потому что не отдать для них – значит погибнуть. Ведь наверняка тот, кто был избран, чтоб получить свои дни и ночи, достоин получить и все остальное хотя б и от вас. Потому что тот, кто получил право пить из океана жизни, достоин наполнить свою чашу и из вашего маленького ручья. Разве может быть ноша тяжелее, чем та, которую надо взвалить, чтобы принять подаяние.

Маленький принц — Антуан де Сент-Экзюпери

«…Вот тут-то и появился Лис.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуй, — вежливо ответил маленький принц и оглянулся, но никого не увидел.
— Я здесь, — послышался голос. — Под яблоней…
— Кто ты? — спросил маленький принц. — Какой ты красивый!
— Я — Лис, — сказал Лис.
— Поиграй со мной, — попросил маленький принц. — Мне так грустно…
— Не могу я с тобой играть, — сказал Лис. — Я не приручен.
— Ах, извини, — сказал маленький принц.
Но, подумав, спросил:
— А как это — приручить?
— Ты не здешний, — заметил Лис. — Что ты здесь ищешь?
— Людей ищу, — сказал маленький принц. — А как это — приручить?
— У людей есть ружья, и они ходят на охоту. Это очень неудобно! И еще они разводят кур. Только этим они и хороши. Ты ищешь кур?
— Нет, — сказал маленький принц. — Я ищу друзей. А как это — приручить?
— Это давно забытое понятие, — объяснил Лис. — Оно означает: создать узы.
— Узы?
— Вот именно, — сказал Лис. — Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете…
— Я начинаю понимать, — сказал маленький принц. — Есть одна роза… Наверно, она меня приручила…
— Очень возможно, — согласился Лис. — На Земле чего только не бывает.
— Это было не на Земле, — сказал маленький принц.
Лис очень удивился:
— На другой планете?
— Да.
— А на той планете есть охотники?
— Нет.
— Как интересно! А куры там есть?
— Нет.
— Нет в мире совершенства! — вздохнул Лис.
Но потом он опять заговорил о том же:
— Скучная у меня жизнь. Я охочусь за курами, а люди охотятся за мною. Все куры одинаковы, и люди все одинаковы. И живется мне скучновато. Но если ты меня приручишь, моя жизнь словно солнцем озарится. Твои шаги я стану различать среди тысяч других. Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка позовет меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища. И потом — смотри! Видишь, вон там, в полях, зреет пшеница? Я не ем хлеба. Колосья мне не нужны. Пшеничные поля ни о чем мне не говорят. И это грустно! Но у тебя золотые волосы. И как чудесно будет, когда ты меня приручишь! Золотая пшеница станет напоминать мне тебя. И я полюблю шелест колосьев на ветру…
Лис замолчал и долго смотрел на маленького принца. Потом сказал:
— Пожалуйста… Приручи меня!
— Я бы рад, — отвечал маленький принц, — но у меня так мало времени. Мне еще надо найти друзей и узнать разные вещи.
— Узнать можно только те вещи, которые приручишь, — сказал Лис. — У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и потому люди больше не имеют друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!
— А что для этого надо делать? — спросил маленький принц.
— Надо запастись терпеньем, — ответил Лис. — Сперва сядь вон там, поодаль, на траву, — вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но с каждым днем садись немножко ближе…
Назавтра маленький принц вновь пришел на то же место.
— Лучше приходи всегда в один, и тот же час, — попросил Лис. — Вот, например, если ты будешь приходить в четыре часа, я уже с трех часов почувствую себя счастливым. И чем ближе к назначенному часу, тем счастливей. В четыре часа я уже начну волноваться и тревожиться. Я узнаю цену счастью! А если ты приходишь всякий раз в другое время, я не знаю, к какому часу готовить свое сердце… Нужно соблюдать обряды.
— А что такое обряды? — спросил маленький принц.
— Это тоже нечто давно забытое, — объяснил Лис. — Нечто такое, отчего один какой-то день становится не похож на все другие дни, один час — на все другие часы. Вот, например, у моих охотников есть такой обряд: по четвергам они танцуют с деревенскими девушками. И какой же это чудесный день — четверг! Я отправлюсь на прогулку и дохожу до самого виноградника. А если бы охотники танцевали когда придется, все дни были бы одинаковы и я никогда не знал бы отдыха.
Так маленький принц приручил Лиса. И вот настал час прощанья.
— Я буду плакать о тебе, — вздохнул Лис.
— Ты сам виноват, — сказал маленький принц. — Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил…
— Да, конечно, — сказал Лис.
— Но ты будешь плакать! —
— Да, конечно.
— Значит, тебе от этого плохо.
— Нет, — возразил Лис, — мне хорошо. Вспомни, что я говорил про золотые колосья.
Он умолк. Потом прибавил:
— Поди взгляни еще раз на розы. Ты поймешь, что твоя роза — единственная в мире. А когда вернешься, чтобы проститься со мной, я открою тебе один секрет. Это будет мой тебе подарок.
Маленький принц пошел взглянуть на розы.
— Вы ничуть не похожи на мою розу, — сказал он им. — Вы еще ничто. Никто вас не приручил, и вы никого не приручили. Таким был прежде мой лис. Он ничем не отличался от ста тысяч других лисиц. Но я с ним подружился, и теперь он — единственный в целом свете.
Розы очень смутились.
— Вы красивые, но пустые, — продолжал маленький принц. — Ради вас не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже всех вас. Ведь это ее, а не вас я поливал каждый день. Ее, а не вас накрывал стеклянным колпаком. Ее загораживал ширмой, оберегая от ветра. Для нее убивал гусениц, только двух или трех оставил, чтобы вывелись бабочки. Я слушал, как она жаловалась и как хвастала, я прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она — моя.
И маленький принц возвратился к Лису.
— Прощай… — сказал он.
— Прощай, — сказал Лис. — Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.
— Самого главного глазами не увидишь, — повторил маленький принц, чтобы лучше запомнить.
— Твоя роза так дорога тебе потому, что ты отдавал ей все свои дни.
— Потому что я отдавал ей все свои дни… — повторил маленький принц, чтобы лучше запомнить.
— Люди забыли эту истину, — сказал Лис, — но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе за твою розу.
— Я в ответе за мою розу… — повторил маленький принц, чтобы лучше запомнить. …»

Доктор Курпатов «Любить или не любить»

Любовь бывает разной. Бывает страсть, бывает романтическая увлеченность, бывает привычка, а бывает — настоящая: там, где забота, там, где чувства, там, где искренняя взаимная привязанность и общие цели.
Любовь-страсть
При всей возвышенности этого чувства она носит преимущественно биологический характер. В нашем мозгу рождается то, что именуется в науке «половой доминантой», и мы слепнем. Нами овладевает желание, нас переполняет собственная чувственность, мы, как знаменитая половина лошади барона Мюнхгаузена, пьем и не можем напиться. Все это внутреннее дрожание, трепетание и томление заставляет нас идеализировать объект своей влюбленности.
Наша психика намеренно это делает: она хочет, чтобы мы добились удовлетворения своего желания, а поэтому нужна рекламная кампания. А реклама всегда чуть-чуть (и не всегда только чуть-чуть) привирает. В общем, в сознании возникают самые радужные картины… Нам хочется постоянно быть рядом с объектом нашей любви, нам мечтается погрузиться в эти отношения — дойти, как говорится, «до самой сути», «испить до дна». Нам грезится замечательная будущность и бесконечное счастье.
Впрочем, счастье это длится недолго, любовь-страсть — товар скоропортящийся. У мужчины такая влюбленность вообще скоротечна, женщина, как правило, мучается ею дольше. Но, так или иначе, всегда наступает момент, когда влюбленные вдруг обнаруживают, что страсть угасла, волна схлынула, а на оголившемся берегу нет и намека на то, что раньше казалось таким фактическим, таким истинным, таким страстно любимым. Разочарование…
Продолжать ли любить в этом случае? Стоит ли пытаться остановить этот уходящий поезд? Или, может быть, напротив, нужно остановиться, одуматься, оценить происшедшее как временное помешательство рассудка и не делать попыток вернуть то, что казалось явью, но на деле было лишь красивой, исполненной чувств фантазией?
Или другой вопрос… Наша жизнь спокойна, размеренна, в ней есть семья, налаженный быт, дети, и вот нежданно-негаданно нас поражает такая безумная, пылкая страсть. Стоит ли, если она столь быстротечна, повинуясь страстному порыву, пренебрегать всеми условностями, закрывать глаза на здравый смысл, бросать семью и уходить во «все тяжкие» своей мимолетной влюбленности? Или, может быть, надо просто взять паузу, отстояться, перегореть, переломаться, наступить на горло собственной песне и ради стабильности и порядка в собственной жизни психологически вернуться в лоно семьи?

Топ-10 смешных отрывков из русской прозы

14 мая 2018Литература

Филолог Олег Лекманов выбрал самые остроумные фрагменты из «Мертвых душ», «Бесов», «Театрального романа» и других великих книг

1Николай Гоголь. «Мертвые души»

Николай Гоголь. «Похождения Чичикова, или Мертвые души». Москва, 1846 год Университетская типография

Павла Ивановича Чичикова знакомят с сыновьями помещика Манилова:

«В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые были в тех летах, когда сажают уже детей за стол, но еще на высоких стульях. При них стоял учитель, поклонив­шийся вежливо и с улыбкою. Хозяйка села за свою суповую чашку; гость был посажен между хозяи­ном и хозяйкою, слуга завязал детям на шею салфетки.

— Какие миленькие дети, — сказал Чичиков, посмотрев на них, — а который год?

— Старшему осьмой, а меньшему вчера только минуло шесть, — сказала Манилова.

— Фемистоклюс! — сказал Манилов, обратившись к старшему, который старался освободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку.

Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на „юс“, но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение.

— Фемистоклюс, скажи мне, какой лучший город во Франции?

Здесь учитель обратил все внимание на Фемистоклюса и, казалось, хотел ему вскочить в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головою, когда Фемистоклюс сказал: „Париж“.

— А у нас какой лучший город? — спросил опять Манилов.

Учитель опять настроил внимание.

— Петербург, — отвечал Фемистоклюс.

— А еще какой?

— Москва, — отвечал Фемистоклюс.

— Умница, душенька! — сказал на это Чичиков. — Скажите, однако ж… — продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым, — в такие лета и уже такие сведения! Я должен вам сказать, что в этом ребенке будут большие способности.

— О, вы еще не знаете его! — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазен­ки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внима­ние. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продол­жал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?

— Хочу, — отвечал Фемистоклюс, жуя хлеб и болтая головой направо и налево.

В это время стоявший позади лакей утер посланнику нос, и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля».

2Федор Достоевский. «Бесы»

Федор Достоевский. «Бесы». Санкт-Петербург, 1873 годТипография К. Замысловского

Хроникер пересказывает содержание философской поэмы, которую в молодости написал постаревший ныне либерал Степан Трофимович Верховенский:

«Сцена открывается хором женщин, потом хором мужчин, потом каких-то сил, и в конце всего хором душ, еще не живших, но которым очень бы хотелось пожить. Все эти хоры поют о чем-то очень неопреде­ленном, большею частию о чьем-то проклятии, но с оттенком высшего юмора. Но сцена вдруг переменяется, и наступает какой-то „Праздник жизни“, на котором поют даже насекомые, является черепаха с каки­ми-то латинскими сакрамен­тальными словами, и даже, если припомню, пропел о чем-то один минерал, — то есть предмет уже вовсе неодушевленный. Вообще же все поют беспрерывно, а если разговари­вают, то как-то неопределенно бранятся, но опять-таки с оттенком высшего значения. Наконец сцена опять переменяется, и является дикое место, а между утесами бродит один цивилизованный молодой человек, который срывает и сосет какие-то травы, и на вопрос феи: зачем он сосет эти травы? ответствует, что он, чувствуя в себе избыток жизни, ищет забвения и находит его в соке этих трав; но что главное желание его — поскорее потерять ум (желание, может быть, и излишнее). Затем вдруг въезжает неописанной красоты юноша на черном коне, и за ним следует ужасное множество всех народов. Юноша изображает собою смерть, а все народы ее жаждут. И, наконец, уже в самой последней сцене вдруг появляется Вавилонская башня, и какие-то атлеты ее наконец достраивают с песней новой надежды, и когда уже достраивают до самого верху, то обладатель, положим хоть Олимпа, убегает в комическом виде, а догадавшееся человечество, завладев его местом, тотчас же начинает новую жизнь с новым проникновением вещей».

3Антон Чехов. «Драма»

Антон Чехов. Сборник «Пестрые рассказы». Санкт-Петербург, 1897 год Издание А. С. Суворина

Мягкосердечный литератор Павел Васильевич принужден выслушивать длиннейшее драматическое сочинение, которое вслух зачитывает ему писательница-графоманка Мурашкина:

«— Вы не находите, что этот монолог несколько длинен? — спросила вдруг Мурашкина, поднимая глаза.

Павел Васильевич не слышал монолога. Он сконфузился и сказал таким виноватым тоном, как будто не барыня, а он сам написал этот монолог:

— Нет, нет, нисколько… Очень мило…

Мурашкина просияла от счастья и продолжала читать:

— „Анна. Вас заел анализ. Вы слишком рано перестали жить сердцем и доверились уму. — Валентин. Что такое сердце? Это понятие анатомическое. Как условный термин того, что называется чувствами, я не признаю его. — Анна (смутившись). А любовь? Неужели и она есть продукт ассоциации идей? Скажите откровенно: вы любили когда-нибудь? — Валентин (с горечью). Не будем трогать старых, еще не заживших ран (пауза). О чем вы задумались? — Анна. Мне кажется, что вы несчастливы“.

Во время XVI явления Павел Васильевич зевнул и нечаянно издал зубами звук, какой издают собаки, когда ловят мух. Он испугался этого неприличного звука и, чтобы замаскировать его, придал своему лицу выражение умилительного внимания.

„XVII явление… Когда же конец? — думал он. — О, боже мой! Если эта мука продолжится еще десять минут, то я крикну караул… Невыносимо!“

Но вот наконец барыня стала читать быстрее и громче, возвысила голос и прочла: „Занавес“.

Павел Васильевич легко вздохнул и собрался подняться, но тотчас же Мурашкина перевернула страницу и продолжала читать:

— „Действие второе. Сцена представляет сельскую улицу. Направо школа, налево больница. На ступенях последней сидят поселяне и поселянки“.

— Виноват… — перебил Павел Васильевич. — Сколько всех действий?

— Пять, — ответила Мурашкина и тотчас же, словно боясь, чтобы слушатель не ушел, быстро продолжала: „Из окна школы глядит Валентин. Видно, как в глубине сцены поселяне носят свои пожитки в кабак“».

4Михаил Зощенко. «В пушкинские дни»

Михаил Зощенко. «Избранное». Петрозаводск, 1988 год © Издательство «Карелия»

На литературном вечере, приурочен­ном к столетнему юбилею со дня гибели поэта, советский управдом выступает с торжественной речью о Пушкине:

«Конечно, я, дорогие товарищи, не историк литературы. Я позволю себе подойти к великой дате просто, как говорится, по-человечески.

Такой чистосердечный подход, я полагаю, еще более приблизит к нам образ великого поэта.

Итак, сто лет отделяют нас от него! Время действительно бежит неслыханно быстро!

Германская война, как известно, началась двадцать три года назад. То есть, когда она началась, то до Пушкина было не сто лет, а всего семьдесят семь.

А я родился, представьте себе, в 1879 году. Стало быть, был еще ближе к великому поэту. Не то чтобы я мог его видеть, но, как говорится, нас отделяло всего около сорока лет.

Моя же бабушка, еще того чище, родилась в 1836 году. То есть Пушкин мог ее видеть и даже брать на руки. Он мог ее нянчить, и она могла, чего доброго, плакать на руках, не предполагая, кто ее взял на ручки.

Конечно, вряд ли Пушкин мог ее нянчить, тем более что она жила в Калуге, а Пушкин, кажется, там не бывал, но все-таки можно допустить эту волнующую возможность, тем более что он мог бы, кажется, заехать в Калугу повидать своих знакомых.

Мой отец, опять-таки, родился в 1850 году. Но Пушкина тогда уже, к сожалению, не было, а то он, может быть, даже и моего отца мог бы нянчить.

еще больше шуток Топ-10 шуток Пушкина О себе самом, о друзьях и родственниках, о чужих и своих сочинениях

Но мою прабабушку он наверняка мог уже брать на ручки. Она, представьте себе, родилась в 1763 году, так что великий поэт мог запросто приходить к ее родителям и требовать, чтобы они дали ему ее подержать и ее понянчить… Хотя, впрочем, в 1837 году ей было, пожалуй, лет этак шестьдесят с хвостиком, так что, откровенно говоря, я даже и не знаю, как это у них там было и как они там с этим устраивались… Может быть, даже и она его нянчила… Но то, что для нас покрыто мраком неизвестности, то для них, вероятно, не составляло никакого труда, и они прекрасно разбирались, кого нянчить и кому кого качать. И если старухе действительно было к тому времени лет под шесть­десят, то, конечно, смешно даже и подумать, чтобы ее кто-нибудь там нянчил. Значит, это уж она сама кого-нибудь нянчила.

И, может быть, качая и напевая ему лирические песенки, она, сама того не зная, пробудила в нем поэтические чувства и, может быть, вместе с его пресловутой нянькой Ариной Родионовной вдохновила его на сочинение некоторых отдельных стихотворений».

5Даниил Хармс. «Что теперь продают в магазинах»

Даниил Хармс. Сборник рассказов «Старуха». Москва, 1991 год © Издательство «Юнона»

«Коратыгин пришел к Тикакееву и не застал его дома.

А Тикакеев в это время был в магазине и покупал там сахар, мясо и огурцы. Коратыгин потоптался у дверей Тикакеева и собрался уже писать записку, вдруг смотрит, идет сам Тикакеев и несет в руках клеенчатую кошелку. Коратыгин увидел Тикакеева и кричит ему:

— А я вас уже целый час жду!

— Неправда, — говорит Тикакеев, — я всего двадцать пять минут как из дома.

— Ну уж этого я не знаю, — сказал Коратыгин, — а только я тут уже целый час.

— Не врите! — сказал Тикакеев. — Стыдно врать.

— Милостивейший государь! — сказал Коратыгин. — Потрудитесь выбирать выражения.

— Я считаю… — начал было Тикакеев, но его перебил Коратыгин:

— Если вы считаете… — сказал он, но тут Коратыгина перебил Тикакеев и сказал:

— Сам-то ты хорош!

Эти слова так взбесили Коратыгина, что он зажал пальцем одну ноздрю, а другой ноздрей сморкнулся в Тикакеева. Тогда Тикакеев выхватил из кошелки самый большой огурец и ударил им Коратыгина по голове. Коратыгин схватился руками за голову, упал и умер.

Вот какие большие огурцы продаются теперь в магазинах!»

6Илья Ильф и Евгений Петров. «Чувство меры»

Илья Ильф и Евгений Петров. «Чувство меры». Москва, 1935 год© Издательство «Огонек»

Свод гипотетических правил для тупых советских бюрократов (один из них, некий Басов, является антигероем фельетона):

«Нельзя же все приказы, распоряжения и инструкции сопровождать тысячью оговорок, чтобы Басовы не наделали глупостей. Тогда скромное постановление, скажем, о запрещении провоза живых поросят в вагонах трамвая должно будет выглядеть так:

„1. Запрещается во избежание штрафа провозить в вагонах трамвая живых поросят.

Однако при взимании штрафа не следует держателей поросят:

а) толкать в грудь;
б) называть мерзавцами;
в) сталкивать на полном ходу с площадки трамвая под колеса встречного грузовика;
г) нельзя приравнивать их к злостным хулиганам, бандитам и растратчикам;
д) нельзя ни в коем случае применять это правило в отношении граждан, везущих с собой не поросят, а маленьких детей в возрасте до трех лет;
е) нельзя распространять его на граждан, вовсе не имеющих поросят;
ж) а также на школьников, поющих на улицах революционные песни“».

7Михаил Булгаков. «Театральный роман»

Михаил Булгаков. «Театральный роман». Москва, 1999 год © Издательство «Голос»

Драматург Сергей Леонтьевич Максудов читает великому режиссеру Ивану Васильевичу, ненавидящему, когда на сцене стреляют, свою пьесу «Черный снег». Прототипом Ивана Васильевича послужил Константин Станиславский, Максудова — сам Булгаков:

«Вместе с надвигающимися сумерками наступила и катастрофа. Я прочитал:

— „Б а х т и н (Петрову). Ну, прощай! Очень скоро ты придешь за мною…

П е т р о в. Что ты делаешь?!

Б а х т и н (стреляет себе в висок, падает, вдали послышалась гармони…)“.

— Вот это напрасно! — воскликнул Иван Васильевич. — Зачем это? Это надо вычеркнуть, не медля ни секунды. Помилуйте! Зачем же стрелять?

— Но он должен кончить самоубийством, — кашлянув, ответил я.

— И очень хорошо! Пусть кончит и пусть заколется кинжалом!

— Но, видите ли, дело происходит в гражданскую войну… Кинжалы уже не применялись…

— Нет, применялись, — возразил Иван Васильевич, — мне рассказывал этот… как его… забыл… что применялись… Вы вычеркните этот выстрел!..

Я промолчал, совершая грустную ошибку, и прочитал дальше:

— „(…моника и отдельные выстрелы. На мосту появился человек с винтовкой в руке. Луна…)“

— Боже мой! — воскликнул Иван Васильевич. — Выстрелы! Опять выстрелы! Что за бедствие такое! Знаете что, Лео… знаете что, вы эту сцену вычеркните, она лишняя.

— Я считал, — сказал я, стараясь говорить как можно мягче, — эту сцену главной… Тут, видите ли…

— Форменное заблуждение! — отрезал Иван Васильевич. — Эта сцена не только не главная, но ее вовсе не нужно. Зачем это? Ваш этот, как его?..

— Бахтин.

— Ну да… ну да, вот он закололся там вдали, — Иван Васильевич махнул рукой куда-то очень далеко, — а приходит домой другой и говорит матери — Бехтеев закололся!

— Но матери нет… — сказал я, ошеломленно глядя на стакан с крышечкой.

— Нужно обязательно! Вы напишите ее. Это нетрудно. Сперва кажется, что трудно — не было матери, и вдруг она есть, — но это заблуждение, это очень легко. И вот старушка рыдает дома, а который принес известие… Назовите его Иванов…

— Но… ведь Бахтин герой! У него монологи на мосту… Я полагал…

— А Иванов и скажет все его монологи!.. У вас хорошие монологи, их нужно сохранить. Иванов и скажет — вот Петя закололся и перед смертью сказал то-то, то-то и то-то… Очень сильная сцена будет».

8Владимир Войнович. «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина»

Владимир Войнович. «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Париж, 1975 год © Издательство YMCA-Press

Полковник Лужин пытается выудить из Нюры Беляшовой сведения о мифическом фашистском резиденте по имени Курт:

«— Ну что же. — Заложив руки за спину, он прошелся по кабинету. — Вы все-таки. Откровенно со мной не хотите. Ну что ж. Мил насильно. Не будешь. Как говорится. Мы вам помочь. А вы нам не хотите. Да. А между прочим, Курта случайно не знаете, а?

— Кур-то? — удивилась Нюра.

— Ну да, Курта.

— Да кто ж кур-то не знает? — Нюра пожала плечами. — Да как же это можно в деревне без кур-то?

— Нельзя? — быстро переспросил Лужин. — Да. Конечно. В деревне без Курта. Никак. Нельзя. Невозможно. — Он придвинул к себе настольный календарь и взял ручку. — Как фамилия?

— Беляшова, — сообщила Нюра охотно.

— Беля… Нет. Не это. Мне нужна фамилия не ваша, а Курта. Что? — насупился Лужин. — И это не хотите сказать?

Нюра посмотрела на Лужина, не понимая. Губы ее дрожали, на глазах опять появились слезы.

— Не понимаю, — сказала она медленно. — Какие же могут быть у кур фамилии?

— У кур? — переспросил Лужин. — Что? У кур? А? — Он вдруг все понял и, спрыгнув на пол, затопал ногами. — Вон! Вон отсюда».

9Сергей Довлатов. «Заповедник»

Сергей Довлатов. «Заповедник». Анн-Арбор, 1983 год © Издательство «Эрмитаж»

Автобиографический герой работает экскурсоводом в Пушкинских Горах:

«Ко мне застенчиво приблизился мужчина в тирольской шляпе:

— Извините, могу я задать вопрос?

— Слушаю вас.

— Это дали?

— То есть?

— Я спрашиваю, это дали? — Тиролец увлек меня к распахнутому окну.

— В каком смысле?

— В прямом. Я хотел бы знать, это дали или не дали? Если не дали, так и скажите.

— Не понимаю.

Мужчина слегка покраснел и начал торопливо объяснять:

— У меня была открытка… Я — филокартист…

— Кто?

— Филокартист. Собираю открытки… Филос — любовь, картос…

— Ясно.

— У меня есть цветная открытка — „Псковские дали“. И вот я оказался здесь. Мне хочется спросить — это дали?

— В общем-то, дали, — говорю.

— Типично псковские?

— Не без этого.

Мужчина, сияя, отошел…»

10Юрий Коваль. «Самая легкая лодка в мире»

Юрий Коваль. «Самая легкая лодка в мире». Москва, 1984 год© Издательство «Молодая гвардия»

Группа друзей и приятелей главного героя рассматривает скульптурную композицию художника Орлова «Люди в шляпах»:

«— Люди в шляпах, — сказала Клара Курбе, задумчиво улыбаясь Орлову. — Какой интересный замысел!

— Все в шляпах, — заволновался Орлов. — И у каждого под шляпой свой внутренний мир. Видите этого носатого? Носатый-то он носатый, а под шляпой у него все равно свой мир. Как думаете, какой?

Девушка Клара Курбе, а за нею и остальные пристально оглядели носатого члена скульптурной группы, прикидывая, какой у него внутренний мир.

— Ясно, что в этом человеке происходит борьба, — сказала Клара, — но борьба непростая.

Все снова вперились в носатого, размышляя, какая в нем может происходить такая уж борьба.

— Мне кажется, это борьба неба и земли, — пояснила Клара.

Все замерли, и Орлов растерялся, не ожидая, видно, от девушки такой силы взгляда. Милиционер же художник отчетливо остолбенел. Ему, пожалуй, и в голову не приходило, что небо и земля могут бороться. Краешком глаза глянул он на пол, а после на потолок.

— Все это правильно, — чуть заикаясь, сказал Орлов. — Точно подмечено. Именно — борьба…

— А под той кривой шляпой, — продолжала Клара, — под той борьба огня с водой.

Милиционер с граммофоном окончательно пошатнулся. Силою своих взглядов девушка Клара Курбе решилась затмить не только граммофон, но и скульптурную группу. Милиционер-художник обеспокоился. Выбравши одну из шляп попроще, он ткнул в нее пальцем и сказал:

— А под этой происходит борьба добра со злом.

— Хэ-хэ, — ответила Клара Курбе. — Ничего подобного.

Милиционер поежился и, закрыв рот, воззрился на Клару.

Орлов толкнул локтем Петюшку, который чем-то хрустел в кармане.

Вглядываясь в скульптурную группу, Клара молчала.

— Под этой шляпой происходит нечто иное, — замедленно начала она. — Это… борьба борьбы с борьбой!»

два теста на знание шуток Закончите шутку Довлатова Хорошо ли вы помните тексты одного из самых остроумных русских писателей? Помните ли вы шутки Остапа Бендера? Проверьте, насколько хорошо вы знаете главного остряка советской литературы микрорубрики Ежедневные короткие материалы, которые мы выпускали последние три года Архив

Короткая проза

ГЛЯДЯ НА ЖЕЛТЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК
Обрывки мыслей, образов, воспоминаний. Желтый цвет листьев, волос. Краски бледнее и ярче. Люди, машины, города. Снова люди. Руки и глаза. Серые и карие, зеленые и голубые. Добрые и сердитые, веселые и не очень. Одни прорываются из глубин прошлого, другие — совсем рядом. Время запихивает в память события многих лет. Они лежат там, невостребованные до поры, а потом пробивают какой-то заслон и ощущаются до осязаемости. Прошлое не исчезает. Ситуации проигрываются заново., с новыми вариациями. Люди, давно забытые, напоминают о себе. Порой с радостью, иногда с укором. Злобу и ненависть время стирает из воспоминаний.
НАГРАДА
Не вешай мне медаль, генерал. Не нужна она мне, потому что будет напоминать о том, что хочется забыть. Я ведь был другим, генерал. Каким не стану уже никогда. Как и ты не будешь прежним.
Теперь мы оба — убийцы. В том мире, где мы жили раньше, нас расстреляли бы за то, что мы здесь натворили, а ты хочешь повесить за это медаль. В детстве, когда взрослые спрашивали: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?», — разве кто-то ответил, что хочет стать убийцей? Но мы стали ими. Мы превратились в автоматы для убийств. Только у автоматов нет воспоминаний. Их не мучают по ночам кошмары, не надо ничего заглушать, стирать из памяти.
Не вешай мне медаль, генерал. Что я отвечу, когда спросят: «За что?» За то, что матери хоронят детей? Или за то, что дети растут сиротами? А может за то, что девушки ушли из жизни, не познав радость материнства? И за это медаль?
Ты говорил, что мы освободители, генерал. Почему же нас убивают «освобождаемые»? Скоро мы будем освобождать только мертвых. Зачем мне медаль, я и так запомню на всю жизнь. Кровь…кровь…кровь.… Всюду кровь. Нам не выплыть из моря крови, а медаль — лишний груз, который тянет на дно. Выбрось ее, генерал.
ПЕРВОМАЙ
Детство, прошедшее в застенках родительской любви. Юность, проведенная в исправительно-трудовых лагерях режима, общего для всех. Молодость, потраченная на строительство нового мира. Вечное ожидание апреля. Напряженное лицо на доске почета. Официальные проводы на заслуженный отдых. Надгробие, сваренное из листового металла на родном заводе.
Эх, хорошо в стране Советской жить!
ТОЧКА ПЕРЕСЕЧЕНИЯ
Снайпер разглядывает морщины на лбу вражеского генерала через оптический прицел своей винтовки. Генерал отдает приказ о наступлении — это его работа. Снайпер плавно нажимает на спусковой крючок — это его работа. Генерал убит, наступление проведено успешно. Значит, работа выполнена хорошо.
ПЕПЕЛИЩЕ
Пепелище. От горизонта до горизонта — пепелище. Когда — то здесь был город. Когда-нибудь здесь снова будет город. Сейчас здесь нет ничего. Позже придут строители и построят новые красивые дома. Но для того, чтобы пришли строители, здесь надо жить сейчас. Когда от горизонта до горизонта — сплошное пепелище.
ВОПРОСЫ
Найдем ли дорогу домой в лабиринте темных улиц? Отыщем ли там глаза, в которые можно смотреть без страха? Увидим ли в них свое отражение? Вопросы, вопросы, вопросы.
СЛЕДЫ
Годы их рождений — пятидесятые-шестидесятые. Аборигены рок-н-ролла. Обломки времени, которого уже нет. Остатки юношей, так и не научившихся делать гадости. Армия непокорных, попавшая в окружение в двух шагах от детства. Коллектив одиночек, рассеянный по лабиринтам системы. Альпинисты интеллекта, сброшенные с вершин созерцания основ мироздания вниз, в карусель борьбы за выживание. Новое время — новая эстетика, новые слова для объяснения смысла жизни. Рок-н-ролл — такой же анахронизм, как «Слово о полку Игореве». Непонятная музыка, почти что «танцы народов мира». Пыль веков интересна лишь историкам да искателям кладов, современность коптит небо своей пылью. Это не значит, что аборигены вымрут. Они уйдут глубже в джунгли, сохраняя традиции племени, или примут новые условия жизни, подчиняясь духу времени. Но следы их костров будут долго притягивать к себе удивительной способностью сохранять тепло.
С НОВЫМ ГОДОМ
Календарь. Листки — чик — чик, чик — чик. С новым годом! Новые листки чик-чик, чик-чик. Ч новым годом! Чик — чик, чик — чик. Ваше время истекло. Как? Когда?
ХОЛОДНО
Город из снега. Небо как лед. Звезда вверху. Для тебя и для каждого. Свет звезды не растопит снег. Его можно растопить только теплом сердец, устремленных на встречу. Снег плавится болью обморожения. Трудно сохранить Тепло в обмороженном сердце, но иначе нельзя плавить снег. Тепло — единственная возможность противится проникновению холода внутрь. Когда внутри холод — снаружи снег. Он сковывает движения и ухудшает видимость. Тепло сердца и холод снега — вечная борьба с переменным успехом. Закон сохранения тепла — единственный способ остаться живым в городе снега.
ДОЖДЬ
Который год идет дождь. Который год не видно солнца. Который год — ноябрь. Галереи улиц, использующих дождь как средство маскировки. Вереницы людей, нашедших в дожде оправдание бездействию. Покорная обреченность. Только дети шлепают по лужам, не страшась намокнуть и простудится.
Только для них встанет солнце.
У КОСТРА
Костре разгоняет теплом промозглый мрак. Ночь пятится, уступая огню часть пространства. Странники сидят у костра и греют озябшие руки. Их путь был не близким. Он еще не окончен. Возможно, он еще и не начат, ведь любой путь это возвращение домой.
ЗДРАВСТВУЙ, ГЕРОЙ!
Здравствуй, герой! Мы тебя давно ждем. Где ты был все эти годы? Без тебя многое изменилось. Женщины стали ругаться матом и курить на улицах, мужчины не держат слово. В обиход вошло слово «подставить». Слово «проститутка» перестало быть ругательством и просто обозначает профессию, такую же как «геолог» или «диктор телевидения». Гаснут костры, у которых пели о высоких вершинах и далеких странах. Поэты перестали писать стихи о любви. Может поэтому и количество беременных женщин на улицах уменьшилось. Зато увеличилось количество огромных ярко раскрашенных рекламных плакатов с латинскими буквами. Не знаю, герой, можно ли справиться с ними с помощью копья. Да и способы ведения поединков изменились. Тебе, пожалуй, придется слезть с коня и снять доспехи. Правда, тогда мы можем не узнать тебя и где-нибудь в трамвае наступить на ногу или оттолкнуть от двери. Мы забыли о героях. Напомни. Попробуй напомнить о том, что можно быть бедным и счастливым, что можно истекать кровью от ран и оставаться в седле, что можно петь не потому что пьян, а потому, что живешь на свете. Попробуй. Если это не удастся тебе, то не удастся никому. Тогда мир погибнет. Нет, герой, нельзя тебе снимать доспехи! Кто-то должен научить мальчишек рыцарскому кодексу чести. Помоги нам, герой. Научи уважать окружающих и себя. Научи просить, не унижаясь и требовать, не унижая. Мы хотим научиться любить. Мы пробуем это делать, но пока не знаем как. Возможно, наши движения неловки и забавны, но это только от непривычки. Мы научимся ходить прямо, герой. Ты только подай пример. Только начни.
НЕ ХВАТАЕТ
Мы мерили небо шагами и считали родственниками птиц. Мы пели песни ветра и играли в футбол мячами из облаков. Мы придумывали имена звездам и купались в солнечных лучах. Потом наступила пора спуститься вниз и научиться ходить по земле. Мы научились, но порой кто-то украдкой взлетит в небо, коснется рукой облаков, порезвиться в вышине и — вниз. Нам скучно без неба, а ему не хватает нас.
КРЕСТИКИ — НОЛИКИ
На асфальте мелом нарисованы крестики — нолики. Кто-то пытается обыграть противника, раз за разом упорно рисуя все новые и новые игровые поля. Поля множатся и ширятся, вовлекая новых участников в ритуал игры. Лохматый дядька Хронос озадачено чешет затылок: «Когда же прекратится эта игра?» Когда мел кончится. Тогда начнут новую.
ВРЕМЯ ОБЛАМЫВАЕТ ЗУБЫ
Время обламывает зубы, дробя нас на кусочки и перемалывая в пыль. Мелкую пыль разносит ветер-шалун, а о крупные камни спотыкаются идущие следом. Потом они станут отметинами на чьем-то пути, измельченные временем в кусочки разной величины. Так и образуется строительный материал для памятников Всемирной Истории.
ВЕСНА
Снова весна. И снова дарит тепло. Меняются только цифры на календаре.
РОК-Н-РОЛЛ
Крутится-вертится шар голубой. Крутится и крутится, вертится и вертится. Кавалер давно уже украл барышню и не одну, уже и внуков на ноги поставил, а шар все крутится и крутится, вертится и вертится. Сплошной рок-н-ролл!
САМЫЙ МАЛЕНЬКИЙ ВУЛКАН
В горе — дыра. Называется кратер. Гора называется вулканом. В кратере что-то булькает, кипит. Иногда дым начинает валить. Сейсмологи говорят: «Процесс пошел». Гора на месте, а процесс пошел? Ладно, они сейсмологи, им виднее. Становлюсь похожим на вулкан: почернел, сверху плешь появилась — полное сходство. Осталось лишь измерить высоту над уровнем моря и записать в книгу рекордов Гиннеса как самый маленький вулкан на Земле.
РАСПРОДАЖА
Сезонная распродажа талантов. Поэтов продают по 2 гривны за дюжину, прозаиков и того дешевле. Музыканты, скульпторы, живописцы — все есть, на любой вкус. Оптом, в розницу, в кредит, с доставкой на дом, постоянным клиентам скидка 20%. Однако ажиотажа нет, товар спросом не пользуется.
ПОВТОРЯЛКА №1
Если я приду к тебе сегодня вечером, примешь ли ты меня таким, какой я есть на самом деле?
Если я приду с огромным букетом роз, примешь ли ты меня таким, какой я есть на самом деле?
Если я подъеду на кривой козе с бумажной саблей в руке, примешь ли ты меня таким, какой я есть на самом деле?
Если я приду разбитым на куски, примешь ли ты меня таким, какой я есть на самом деле?
Если я приду таким, какой я есть на самом деле, примешь ли ты меня сегодня вечером?
НЕУДАВШИЙСЯ РАССКАЗ
Я пишу эту фразу просто потому, что любой рассказ надо с чего-то начинать. Можно было бы начать его иначе. Скажем, так: жили-были… Или: их оставалось двое из девяноста семи… Или как-нибудь еще. Но это было бы ложью, коварством по отношению к тебе, читатель. Первая фраза рассказа — очень ответственное и деликатное дело. Надо сразу закрутить интригу, приковать внимание к рассказу, но так, чтобы ты не был пассивным наблюдателем придуманных событий, а имел возможность быть соучастником, соавтором, ведь ты — активное действующее лицо рассказа.
Писать рассказ — как собирать кубик Рубика. Я его ни разу не мог собрать. Если не возражаешь, давай попробуем вместе. Мир, в котором есть два таких орла, как мы с тобой, чего-то стоит. Выстроим систему знаков препинания и — вперед.
Скажем: жили-были мы с тобой. Я где-то, ты — здесь. Нас осталось двое к девяносто седьмому. Ты сидишь читаешь, я сижу пишу. Пробуем прожить этот отрезок времени вместе. Те, которые увидят результат, скажут: ну, ребята и накрутили! Но мы-то знаем, что ничего не накрутили. Если здесь и есть какая-то запутанность, то это следствие каши в голове, а не сознательная попытка усложнения.
Взаимосвязь людей проявляется во взаимодействии. Ты угадаешь меня в порыве ветра, я узнаю тебя в распустившемся цветке, золото солнца свяжет нас, и мы вернем миру блики его огня. Взаимосвязь рождается как огонь, а уходит как вода.
Ты быстро читаешь, быстрее, чем я пишу. Раньше я тоже читал быстро книги, а сейчас не читаю совершенно. Искусственный и искусство имеют один корень. Книги — это искусство. Искусственные цветы лучше живых тем, что дольше лежат на могилах.
Впрочем, хватит об этом. Рассказ не удался.
ДВЕРИ
Англичане любят чай. Русские — водку. Итальянцы любят убивать своих врагов гарротой. Американцы не любят никого, кроме себя. Кавказцы любят блондинок. Блондинки любят деньги. Дети любят родителей. Родители любят покой. Мои друзья любят «Дорз». Мне не нравится «Дорз», но я об этом никому не говорю.
БУДИЛЬНИК
Сколько хороших снов испортил будильник! Иногда он — враг номер один.
ЗВУКИ МУЗЫКИ
Кто-то увел мою конфетку. Мою сладкую Светку-конфетку. Совсем недавно я врубал ее в «Алису» и она прыгала от восторга, а сегодня заявляет, что ей нравится «Скорпионз». Фу, какая гадость эта ваша заливная рыба!
Я не злой — «Скорпионз» так «Скорпионз», на здоровье, пусть хоть Бони М, но почему так быстро? Строили планы, собирались мотануть в Одессу, бродить по Дерибассовской и разговаривать с еврейским акцентом, и вдруг — бац — бей посуду, я плачу.
Я не вредный — не нравиться «Алиса», ну и не надо, но нельзя же так сразу, даже не помахав рукой «пока». Я теперь буду волком — кушать Красных Шапочек вместе с бабушками и охотниками или стану медведем — шатуном. Все спят и лапу сосут, а шатун бродит бесцельно и воет от тоски. Эх, жизнь — жестянка!
Я не эстетствующий сноб — могу слушать «Алису», а могу и не слушать, но уж «Скорпионз» не буду слушать точно. Зачем глумиться над психикой?
Так что, гуд бай, Америка, возьми банджо, сыграй мне на прощанье.
ПО ПУТИ НА РАБОТУ
За окном — осень. На часах 720. Время идти на работу. По листьям, лежащим на асфальте. Сквозь прозрачную утреннюю свежесть. Под пронзительно голубым небом. Идти не спеша, оглядываясь по сторонам. Изучая процесс старения листьев. Наблюдая закон уменьшения дня. Рассматривая медлительных голубей. Наслаждаясь тишиной. Проходная. Труд освобождает. Мир крепи трудом. Мир, труд, май. А деревья такие же зеленые, слегка тронутые желтизной. День, повзрослевший на 15 минут. Ласковое сентябрьское солнце. Понедельник.
НА ДАЧЕ
Красный, желтый, зеленный. Никакой не светофор. Сентябрь раскрашивает пейзаж веселыми красками. Природа спешит отдать плоды, пока не начались заморозки. Мы спешим плоды собрать и увезти их в город, чтобы съесть их свежими и законсервировать на зиму. В сентябре на солнце тепло. Можно даже искупаться в реке, если есть желание. Сладковатый дым отмечает места, где жгут листья. Сквозь полысевшие кроны деревьев лучше просматриваются соседние участки. Начинается подготовка к зиме. Почему-то у всех дачников приподнятое настроение. Не последнюю роль здесь играет осень. Это она ведь радует глаз ярким многоцветием. За это ей большое спасибо.
ТАНЕЦ
Весна пришла. Веселая как дили-дили и теплая как фаянсовый чайник. В облаках зреет дождь. Нестрашный как тот, кто сидит в воде. Ветер неспешно перекатывает по улицам бумажный мусор, дразня беззаботных щенят. Воздушный змей с длинным ярко-красным хвостом танцует в воздухе замысловатый танец. Мальчишка, держащий змея за нитку, бежит по лужам, постоянно оглядываясь на свое сокровище. Сердце мальчишки переполняет восторг от того, что змей слушается его движений и послушно ползет следом. Он счастлив возможностью этого бега и готов бежать, держа нитку в руке и не давая змею упасть, бесконечно, всю жизнь, бежать, бежать и бежать — до тех пор, пока мама не позовет на обед.
ХИППИ И ПАНКИ
Хиппи пели о цветах. Панки пели о том, что будущего нет. А мир каким был, таким и остался. Ни цветов больше не стало, ни грязи меньше.
ДОЛОЙ ДЗЕН-БУДДИЗМ
Весна начинается весело и всегда в разное время. Дзен-буддистская секта Чжань-Вань считает, что весна наступает всегда. Секта Вань-Чжань считает, что весны нет так же, как нет лета, осени и зимы. Мир иллюзорен и снится великану из сна карлика. Короче, мы все спим и снимся друг другу в чужих снах. То есть, весны нет.
А я смотрю в окно и вижу — есть.
КИТАЙСКИЙ БОЛВАНЧИК
Сидит китайский болванчик в позе лотоса и головой кивает. «Согласен со мной?» Да согласен. «А если так?» И так согласен. Скучно. Может, он только по-китайски понимает?
СДЕЛАНО В КИТАЕ
Сохранишь ли ты свое тепло, пронесешь ли его через всю жизнь? У тебя же нет китайского термоса.
ИЗМЕНЕНИЯ
В детстве она очень хотела стать гиппопотамом. Однако отца у нее не было, а в семье росло еще восемь душ детей. С детских лет ей пришлось зарабатывать на кусок хлеба. Рано вышла замуж, родила троих, раздалась вширь, постарела. Муж стал называть ее гиппопотамом. Она обижалась и горько плакала украдкой.
ПРЫГ — СКОК
Неугомонный серый зайчик скачет по страницам детских книжек. Дети вырастают и становятся важными, а он все скачет и скачет, нестареющий труженик сказочной артели. Дети начинают пить водку, воровать, бить жен. Разноцветный мир тускнеет, становится серым и блеклым. Вдруг зайчик, обыкновенный серый зайчик, приходит и раскрашивает мир заново. И мир, тот самый, который готовился к смерти и погребению, воскресает, преображенный животворящим прикосновением серой лапки.
СТАРЫЙ ЧЕРТ
Старый черт выскочил из табакерки. Седой весь, под глазами черные круги, руки трясутся. Сразу видно — жизнь не удалась. В аду грешников в котлах с кипящей смолой варит. За смену насмотрится на их мучения, а потом кошмары снятся. Работа нервная, вот и пьет, заглушая совесть. А ведь в молодости хотел стать кочегаром. Пел: «Наш паровоз вперед летит».
УДАЧНОЕ ПРИОБРЕТЕНИЕ
Бабушка купила в хозяйственном магазине огромную кастрюлю. Как донести ее домой? Бабушка надела кастрюлю на голову и пошла. Люди, проходившие мимо, смеялись и показывали пальцем, но бабушка этого не видела. Ей было тепло и уютно в кастрюле.
ЗИМА В НИКОЛАЕВЕ
Дедушка Мороз проводит интенсивную подготовку к Новому году: рисует на стеклах белые ветки, стягивает гладь реки льдом, наполняет воздух блестящими кристалликами изморози. На снег только скупится. Видно, маловато у него снега.
НА МОСТУ
Я чищу апельсин ножом. Кожура падает вниз. Оранжевые капли в серость реки. Течение сносит их в море. Море впадает в океан.
Я разломил апельсин пополам. Эфирный запах возбуждает аппетит. Вряд ли можно насытиться апельсинами. Апельсины едят для кайфа, стоя на мосту. Едят молча и не спеша. Я откусил дольку апельсина, прокусил зубами тонкую пленку и разжевал мякоть. Вкус апельсина растекся по небу, прошел через ноздри при выдохе и ушел в пространство вечера.
Осенью сумерки подступают незаметно. Звезды на небе проявляются как изображение на фотобумаге. Все четче и ярче. Вечер вытеснил день с моста в реку и погнал дальше за горизонт.
Я съел весь апельсин. Я с удовольствием съел бы и ананас, но у меня был только апельсин.
ГОРОД Н
Клавиши-ступени лестницы в многоэтажном доме. До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до. Поворот, и опять — до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до. Вверх по лестнице до нужного этажа. Пальцем на кнопку звонка — дзинь-дзилинь! Мелодичный голос из-за дверей: «Кто там?» Ответ: «Это я». Замок — щелк, дверь — бух. «Привет. Заходи». Дверь — бух, замок — щелк. «Раздевайся . Проходи». Комната с белым потолком, с правом на надежду. Из окна видны параллельные прямые проводов и кубики домов-многоэтажек. Я люблю этот город, как женщину Икс. Главное — уметь слушать его мелодию.
ПОГЛОЩАТЕЛИ БИФШТЕКСОВ
Поглощатели бифштексов сидят под тентами на залитых солнцем улицах южного города. Этот город я называют родным, а поглощатели — курортом. Они приезжают сюда из своих тьмутараканей с полными чемоданами денег, чтобы поглощать. Они хотят выпить все наше пиво, съесть все наше мясо, трахнуть всех наших девушек, впитать в себя все наше солнце. Но наше солнце слишком жаркое для их тонкой кожи, пива слишком много, ну а девушки… А девушки потом. Поглощатели пытаются впихнуть в себя побольше впечатлений, хотят оторвать от нашего города кусочек побольше и увезти в качестве трофея. Нас это злит и иногда мы с друзьями бьем их отдохнувшие загорелые физиономии с разной степенью жестокости. Можно назвать такие моменты частью культурной программы знакомства с городом. Поглощатели воспринимают происходящее с пониманием, и в целом позитивного впечатления от города это не портит. Мы, как истинные патриоты, тоже остаемся довольны. Это как-то примиряет их неумное желание поглощать и наше нежелание отдавать слишком много своего родного.
УЛЫБКА
Моя жена купила себе зеленые глаза. Примерила перед зеркалом и меня спрашивает: «Нравится»? Ей идет. Ей все идет. Была брюнеткой — носила голубые глаза. Теперь стала блондинкой и понадобились новые. Она любит все новое. Иногда появляется в дверях после очередной смены образа, а я ее и не узнаю. Долго не мог привыкнуть, иногда по ошибке целовал на улицах незнакомых женщин — думал, что моя жена. Женщины не обижались, некоторые даже улыбались в ответ. Вот по улыбке я их и распознавал. Никто в мире не умеет улыбаться, как моя жена.
Такую улыбку никто не сможет купить — денег не хватит.
СТАРИК ХЭМИНГУЭЙ И Я
Старик Хемингуэй сказал мне как-то в частной беседе:
— Люблю я ваши рассказы, Сергей. А вы любите красное вино?.
— Люблю, — отвечаю.
— Это правильно. Настоящий писатель должен любить красное. Женщин красивых любите?
— Люблю.
— Это правильно. Настоящий писатель обязан любить женщин. Корриду любите?
— Нет.
— Увы, — огорчился Хемингуэй. — Времена меняются. Настоящие писатели уже не любят корриду.

Отрывок из прозаического произведения Воскресение

В голове болело так, словно слева в темя вбили длинный гвоздь, пустая глазница горела, зубы ломило. Он ощутил, что руки плотно притянуты вдоль тела. Дыхание было крайне затруднено и оглядеться не было возможности.
Странный бред, — подумал он, и попытался прийти в сознание, слабо рассчитывая, что это может у него получиться. В уме всплыл образ матери, — Хоть бы ее прогнали, хоть бы она ушла!
Постепенно стали всплывать в памяти ощущения: ремни высохли и впиваются в запястья так, будто грызут кости. Тело уже не кажется тяжелым, кажется, что оно стало послушно знойному ветру, жажда притупилась, залив мозг сладким густым туманом, и что-от стало со сведенным мукой животом, что-то не так, что-то страшное. Скоро конец. — Да, вот, что последним мелькнуло в уме и принесло восторженную, благоговейную радость, словно белый голубь бился у лица, овевая прохладой. Явственно представлялись пышные нежные перья. Животворная как потоки весеннего ливня надежда наполнила его свежестью и вознесла дух…
Потом… Потом ничего. Нет потом тоже что-то происходило. Что-то смутное носилось в памяти, словно пылинки в солнечном свете…
Наконец, он стал различать прикосновение к лицу чего-то непривычного. Пытаясь понять, что именно касается его лица, он явственно ощутил оскал. Не испугался, а попробовал изменить свое лицо, страшась напугать мать, если ее еще не прогнали. Но, вспомнив о ней снова, он остро почувствовал, что ее рядом нет, что рядом темно, что рядом… Склеп! В могиле! Мертвые не мыслят, значит не умер, не успел!
(ссылаюсь на Зенона Косидовского «Сказания евангелистов»)

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *